Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 79

Барселона очень отличалась от того города, которые впечатлил Джорджа Оруэлла в Рождество 1936 года. Пятнадцать лет спустя те самые «состоятельные классы», которые, казалось, прекратили свое существование, «держали бразды правления», в то время как «рабочий класс» «просто ждал в тени», исчезнув из публичного пространства, которое новые власти пытались переопределить[563]. Этим объяснялись демонстрации силы на представлениях в театре «Лисеу» и городские проекты, такие как реставрация площади Пласа-дель-Рей, где республиканскую и каталонскую символику заменили аллегориями победы франкистов, как в случае с обелиском на площади Синк д’Орос, на перекрестке Диагонали и Пасео-де-Грасия.

Для достижения всех этих целей диктатура передала муниципальную власть, и не только в Барселоне, но и в Каталонии в целом, сложной группе политических деятелей. В ней были представлены все, разумеется, от членов первоначальной фаланги – Карлоса Триаса, Хосе Рибаса, Хосе Марии Фонтаны – и деятелей традиционализма и аристократических семей испанского Возрождения, таких как Альфонс Сала-и-Аржеми, граф де Эгара, – до отрекшихся от Регионалистской лиги (Жозеп Мария Марсет и Коль-и-Щавье де Салас). Восприятие последних очень напоминало отношение к старым мадридским либералам, таким как Грегорио Мараньон и Менендес Пидаль. Сам Франко всегда относился к ним с подозрением, тем не менее режим осознавал их важность как для своего международного имиджа, так и для прикрытия своих действий по созданию территориальной надежности. Однако их деятельность терпели именно в той мере, в какой они проявляли приверженность и исповедовали «дискурс „ложного пути“ Вальса и Тавернера», а не какую-либо разновидность «прикрытого каталонизма»[564].

Именно это «сообщество Победы», свидетелем которого была вездесущая «лейка» Карлоса Переса де Росаса, устроило диктатору торжественный банкет в Сало-де-Сент в Аюнтамиенто – тот самый, на котором Асанья произнес свою последнюю речь – по случаю его визита в 1942 году. Три года спустя, в качестве преемника Микеля Матеу и Пла Франко назначил алькальдом другого типичного представителя этих секторов, Хосе Марию де Альбера Деспужоля, барона де Террасеса – известного хлопковода и президента Национальной федерации труда.

Кроме того, на эту муниципальную власть, а также на все провинции страны и их столицы диктатура централизованно и иерархически проецировала прочную систему институциональных должностей. От них фактически зависела динамика политической и социальной жизни, поскольку в их функции входило утверждение назначений в консистории и депутации, управление сетями снабжения, контроль за информацией и, в частности, поддержание общественного порядка. Последнее исторически было основополагающим для консервативных социальных групп, что отразил Рамон Х. Сендер в 1930-е годы, рассказав, что в отчетах о заключенных типовой тюрьмы «там, где должно быть указано преступление, в котором их обвиняют, неизменно указывалось обозначение О. П.»[565]. В целом речь шла о политико-административной конфигурации, уходящей корнями в модель Реставрации, но которую диктатура сублимировала с помощью политического персонала, исключив саму возможность минимально либеральной и умеренной альтернативы.

В этой сложной сети первым и главным был гражданский губернатор. Ключевое звено во франкистской политической системе, он совмещал правительственную должность с должностью провинциального главы FET и JONS с начала 1940-х годов. Это слияние, как мы видели, традиционно рассматривалось как проявление подчиненности партии и затирание роли фаланги в соответствии с требованиями победы союзников. Однако, как показали исследования Марти Марина и Хулиана Санса Хойи, реальные данные скорее указывают на вышеупомянутый симбиоз между Движением и государством. Таким образом, подавляющий процент – от 40 до 60 на постоянной основе, нечто недостижимое для остальных селекторатов – из тех, кто был назначен «товарищем губернатором – главой провинции», были «старыми рубашками» и «действующими боевиками» Объединенной фаланги – многие из них бывшие комбатанты и бывшие пленники, смененные позже кадрами, вышедшими из SEU и Молодежного фронта, что в итоге закрепило преобладание фалангистов в местной и провинциальной политической сфере до конца диктатуры[566].

На втором месте оказался высший военный авторитет, капитан-генерал. Звание, восстановленное диктатурой наряду с званиями генерал-лейтенанта и адмирала после отмены реформы Асаньи. Он стоял во главе каждого из восьми в свою очередь восстановленных военных округов – Мадрид, Севилья, Валенсия, Барселона, Сарагоса, Бургос, Вальядолид и Ла-Корунья, в дополнение к Канарским и Балеарским островам и испанскому протекторату Марокко, – к которым в марте 1944 года был добавлен девятый, Гранада. Это административное деление страны, проводившееся в рамках реорганизации, которой Франко и его соратники подвергли всю армию, преследовало двойную цель. С одной стороны, позволяло диктатору раздавать синекуры, с помощью которых можно было польстить тщеславию своих соратников и повысить их лояльность, но при этом всегда тщательно следить за тем, чтобы они оставались нескоординированными как между собой, так и с остальными родами войск – морскими и авиационными. Таким образом не только предотвращалось формирование потенциально заговорщической противоборствующей силы, но и усиливалась зависимость соответствующих министерств в новом применении принципа «преобладания политической целесообразности над чисто профессиональной» в отношении вооруженных сил[567]. С другой стороны, сохранялось наличие своего рода военной опеки над гражданскими институтами, поскольку они служили последним рубежом перед лицом любой угрозы, исходящей от внутренних врагов режима. Характерная черта идеологии, господствующей в секторах африканистов, которые в итоге взяли под свой контроль государство. Как резюмировал один из их ведущих теоретиков тех лет, генерал Хорхе Вигон: «Армия всегда является единственной прочной опорой любого социального порядка»[568].

К этим двум основным должностям добавлялись еще две, которые изначально были субъектами канонического и частного права, но которые мы включили в официальную структуру в той мере, в какой центральная власть принимала решающее участие в их назначении. Таким, в-третьих, был епископ или архиепископ каждой из церковных епархий, на вакансии которых Франко, как мы видели, имел «привилегию выдвигать епископов» в соответствии с конвенцией 1941 года. Излишне говорить, что это была должность первостепенной важности, обусловленная доктринальной силой «ораторской функции», выполняемой Церковью, а также ее географическим охватом. А дело в том, что раздававшийся через приходские ответвления голос епископов был одним из немногих голосов, способных охватить всю территорию[569].

Наконец, в-четвертых, в рамках того, что Эдмунд Берк назвал «четвертой властью» – концепция, которую франкистские руководители считали «анахронизмом», поскольку «нельзя было допустить, чтобы журналистика продолжала жить за пределами государства», – был «руководящий состав» прессы. Также в соответствии с вышеупомянутым законом от 22 апреля 1938 года, который учредил Официальный реестр журналистов, чье удостоверение личности № 1, как ни странно, было присвоено Франсиско Франко, «соответствующее министерство и Национальная пресс-служба» и их провинциальные отделения были ответственны за назначение редакторов газет, не только в пресс-службе Движения, но и в частных средствах массовой информации, многие из которых являются историческими институциями на соответствующих территориях[570].

На протяжении всей истории режима персонал, назначенный на эти должности, подвергался тщательному отбору, в котором, помимо самого Франко, участвовали Министерство внутренних дел и Генеральный секретариат Движения; Военное министерство; церковные иерархи и