Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 69

в 1944 году и установившей первое регулярное сообщение между двумя столицами Европы и Южной Америки, получившее название «Линия Платы», Эва Перон была принята в Королевском дворце, награждена Большим крестом Изабеллы Кастильской и наконец появилась на Пласа-де-Ориенте. Как и на протяжении всего ее путешествия по разным испанским городам, ее приветствовали тысячи людей, которые радовались очередному выходному дню и жаждали увидеть что-то отличное от серой повседневной реальности. Затем она произнесла:

«Аргентина жаждет воздать вам должное за любовь и провозгласить послание мира. Я здесь, потому что по божественному замыслу именно женщина обладает всеми ресурсами нежности и примирения. Августейшее величие этой встречи переполняет меня. Перед лицом Матери-Родины я могу только упасть на колени и рыдать от волнения»[493].

Что касается второй географической зоны, то притязания Франко на решительную поддержку со стороны арабских стран зиждились на гораздо менее прочной основе, антикоммунизме и возрождении дискурса борьбы «против безбожников», который использовался на начальных этапах гражданской войны для вербовки боевиков в марокканских кабилах. К этой шаткой платформе добавлялось продолжение колониального господства над Протекторатом, чему активно отвечал панарабистский национализм. Тем не менее интенсивная работа в Египте Карлоса де Миранды – одного из ключевых дипломатов режима, заместителя министра иностранных дел с 1947 года – смогла обеспечить их воздержание при последовательных осуждениях диктатуры. Возникновение «палестинского вопроса» и создание Государства Израиль (1948), но прежде всего отказ последнего отменить санкции против Испании из-за ее симпатий к нацистской Германии, о чем напомнил на Ассамблее израильский делегат Абба Эбан, быстро сблизили их позиции. Имея общего врага и помогая интернационализировать дело палестинцев в Иберо-Америке, члены Лиги арабских государств проголосовали в 1950 году за нормализацию диктатуры, а в 1952 году Мартин-Артахо совершил от имени главы государства благодарственное турне по нескольким странам Ближнего Востока[494].

Наряду с разработкой этой региональной политики и взаимоотношения с ней Артахо и его команда поставили на службу дворцу Санта-Крус все свои транснациональные сети контактов с католическим миром, влиятельные члены которого воспринимали их как неформальных представителей диктатуры. Лучшим примером такой линии действий стало то, что произошло с Pax Romana, организацией католических студентов и интеллектуалов – настоящим «интернационалом католицизма», – основанной в 1920-е годы и официально признанной Лигой Наций.

Международным президентом Pax Romana был, несмотря на свою молодость, наш старый знакомый Хоакин Руис-Хименес. Он был избран на ежегодном всемирном собрании, проходившем в Вашингтоне в сентябре 1939 года, когда также единогласно – что уже знаменательно – было решено, что следующая встреча состоится в Испании. После отсрочек, вызванных войной, в августе 1945 года президент поддержал это решение, и XIX конгресс организации был проведен в Папском университете Саламанки и частной резиденции августинцев в Эскориале летом 1946 года, так что французская сторона и баскское правительство в изгнании ничего не смогли возразить. Предварительно, в соответствии со своей должностью, Руис-Хименес в конце 1945 года совершил поездку по Соединенным Штатам, где его принимали тамошние церковные иерархи, такие как архиепископ Фрэнсис Дж. Спеллман, и прочел лекции в различных католических учебных заведениях, в том числе в Колумбийском университете, где он подчеркнул

«готовность Испании, несмотря на ее несправедливое отстранение, сотрудничать в рамках международного порядка на основе христианских принципов и уважения индивидуальности всех народов на службе справедливости и мира человеческого сообщества»[495].

Успех подобных инициатив, а также таких, как Иберо-Американский университет Санта-Мария-де-ла-Рабида, возглавляемый Висенте Родригесом Касадо и находящийся на орбите Opus Dei, способствовал проведению встреч на высоком уровне с парламентариями и представителями интеллигенции, а также позволил привлечь сотрудников для наполнения содержанием Института испаноязычной культуры. Неслучайно Хоакин Руис-Хименес был назначен председателем в сентябре 1946 года, а после его назначения послом в Ватикане в 1948 году его заменил человек того же профиля, Альфредо Санчес Белья[496].

Но если на внешнем фронте Альберто Мартин-Артахо с избытком выполнил порученные ему обязательства, чтобы согласиться на его вступление в правительство, гораздо сложнее было заставить Франко выполнить свою часть соглашения. Как указывалось выше, Артахо получил заверения в том, что будет проведен ряд внутренних реформ. Его конечной целью было создание не демократической системы, но политической структуры, более соответствующей идеалам корпоративного католицизма, с штатной палатой представителей, наделенной большими полномочиями, ограниченными муниципальными выборами, менее строгим законом о печати – в этой связи он никогда не забывал о возможном возвращении El Debate – и постепенной передачей государству наиболее динамичных организмов Движения, уменьшение численности которого в лучшем случае привело бы к его фактическому исчезновению. Реставрация монархии означала бы, скорее по традиции, чем по убеждениям, завершение этой программы[497].

После многообещающего начала, принятия новых законов от 1945 года и перевода вице-секретариата народного образования из FET в Министерство образования, реформы вскоре были заморожены. Наученные кризисом 1943 года и находясь в непосредственной зависимости от событий на международной арене, Франко и Карреро Бланко были в состоянии лучше контролировать ситуацию и применяли к своему министру иностранных дел политику «выжидательной тактики». И речь шла не о том, чтобы сойти с монархической сковороды и угодить в угли католической пропаганды, которую они считали слабой перед лицом левых и которой они так и не простили ее акцидентализма во время Второй республики, но о том, чтобы остаться у власти и укрепить диктатуру. С этой целью они готовили неожиданный поворот: Закон о наследовании поста главы государства.

18 мессидора Франсиско Франко

Проведение плебисцита по форме правления и главе государства не было исключением, оно стало повторяющейся практикой легитимации в политическом ландшафте послевоенной Европы. Подъем фашизма также означал кризис монархического принципа. Когда фашистские лидеры требовали, чтобы их позвали в правительство, либеральные монархи сталкивались с постоянным искушением вернуться на путь личной власти и суверенитета в принятии решений. Все те, кто не соблюдал конституционные ограничения своих полномочий, рано или поздно должны были ответить за свои действия перед избирательными урнами или новыми ассамблеями, что приводило к новой волне республиканских деклараций.

Хрестоматийным примером опять же была Италия в соответствии с ее статусом колыбели фашизма. Как мы видели в предыдущей главе, король Виктор Эммануил III попытался отменить свое решение о свержении Муссолини без консультации и одобрения парламента, но гражданская война между партизанами и фашистами в Сало (1943–1945) в конечном счете решила судьбу монархии. 2 июня 1946 года был проведен референдум об институциональной форме государства, и Италия стала Республикой. Ее случай был пробным камнем, но также представлял собой исключение, поскольку при голосовании была допущена высокая степень свободы. В Греции, где Георг II поддерживал в свое время диктатуру Иоанниса Метаксаса, 1 сентября 1946 года также состоялся референдум о сохранении монархии. Его бойкотировала Коммунистическая партия Греции, консервативное правительство тщательно проанализировало список избирателей, даже Союзная миссия наблюдателей признала, что имело место