Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 55

манифест, среди которых также не было ни одной фигуры, способной говорить от имени всей армии и нации, как генерал де Голль или генерал де Анри Жиро – любимец американцев – в случае с Францией[400]. Участие в аппарате франкистского режима привело к тому, что у всех кандидатов было слишком много коррупционных скандалов или же их руки были слишком запачканы кровью, чтобы выполнять эту роль.

Это обстоятельство играло роль как в отношении гипотетического прогерманского переворота, который становился все менее вероятным, так и в отношении требований союзников ограничить поток стратегических полезных ископаемых в рейх. Маневр семейного предательства по примеру графа Чиано также был невозможен, поскольку отставка ненавидимого всеми Серрано Суньера оказалась донельзя своевременной и попутно привела к роспуску Политического совета FET и JONS, единственного политического органа, который таил в себе опасный «эффект Муссолини», то есть мог поставить Франко перед лицом открытого коллективного собрания с неопределенным результатом[401]. Надо заметить, что Политический совет не обладал подобными полномочиями, но в 1943 году не имел их и Большой фашистский совет, который, кроме всего прочего, не проводил собраний с декабря 1939 года и служил всего лишь институциональным каналом, чтобы избежать ощущения вакуума власти[402].

Во всей этой картине, выражаясь макиавеллиевским языком, со стороны Франко было больше везения, чем личных заслуг. Однако по мере подтверждения правильности его суждений укреплялась его убежденность в том, что ему суждено оставаться у руля страны, что побудило его продолжать свой путь в управлении внешними связями и политическим персоналом. Так, прогрессивный шаг к нейтралитету продолжал сочетаться с увеличением числа благоприятных жестов в направлении немцев, в отношениях с которыми статус последнего верного друга по аналогии с тем, что произошло в период после Первой мировой войны, мог обеспечить лучшую позицию для будущих торговых отношений и передачи технологий. Когда же дело дошло до замены Гомеса-Хорданы на посту министра иностранных дел и все размышляли о предпочтениях союзников, Франко выбрал посла в Виши и ярого германофила Хосе Феликса де Лекерику, как мы видели, одного из инициаторов экстрадиции республиканских лидеров из оккупированной Франции. Хотя в первую очередь это назначение удивило самого Лекерику, который считал себя «обреченным исчезнуть из международного мира» и уже готовился вернуться в свой дворец в стиле neomontañés в Гечо, оно идеально соответствовало столь же коварной, сколь и практичной логике франкистов. С одной стороны, оно позволяло ему отозвать дипломатическое представительство умирающего государства Виши, но с черного хода и не вызывая возможных упреков со стороны Германии, поскольку дело ограничилось бесконечными проволочками в назначении нового посла. С другой стороны, с подозрением относясь к дипломатическому корпусу, слишком приверженному монархии, – что хорошо продемонстрировал ему герцог Альба, – Лекерика следил за тем, чтобы новый глава Министерства иностранных дел не поддался тому же искушению, что и его итальянские или румынские коллеги, и не начал за его спиной пробные переговоры с союзниками. Гораздо безопаснее было иметь министра с парой трупов в анамнезе, чтобы его лояльность содержала «элемент беспокойства о личном будущем»[403].

Слишком далекая альтернатива

Такого рода решения, несомненно, были рискованными. А их прозорливость и символическая дерзость не раз были на грани того, чтобы дорого обойтись Франко. В январе 1944 года, сытые по горло непрекращающимся экспортом вольфрама в Германию – с его помощью Карсельер, преуспевающий ученик Жоана Марча, повышал международные цены на этот продукт и попутно погашал долги времен гражданской войны[404], – свободным передвижением агентов немецкой разведывательной службы, существованием «голубого легиона» и даже тем, что Франко заигрывал с признанием марионеточного государства Сало и правительства Хосе Лореля на Филиппинах, Соединенные Штаты установили жесткое торговое эмбарго. Лишенная жизненно важных нефтепродуктов и продуктов питания, а также сырья, необходимого для промышленности, экономика Испании была практически на грани краха, пока 2 мая 1944 года новое и тщательно разработанное трехстороннее соглашение с англичанами и американцами не положило конец ограничениям[405]. Условия предполагали принятие практически всех требований союзников, но диктатор и его соратники не преминули сделать свои собственные выводы относительно того, что их действительно интересовало, а именно – выживание. В этой связи, несмотря ни на что, имелись положительные элементы: вместо широкомасштабного маневра политической дестабилизации или опасного военного вмешательства американцы и британцы предпочли чисто экономическое и торговое наступление. Главным результатом стали страдания испанского народа, но за этим не только не последовало никаких заметных протестов, но и умелая кампания в прессе превратила позицию диктатуры в героическую защиту независимости страны перед лицом требований, навязываемых извне.

Таким образом, нить отношений с союзниками могла натянуться до предела, но вряд ли могла лопнуть. Фактически с лета 1943 года США и Великобритания множили сигналы о том, что, хотя нацистская паутина по-прежнему прочна, одновременно с поражением Германии готовился послевоенный миропорядок. В этом смысле уверения Уинстона Черчилля в отношении того, что Южная Италия выбрана для создания второго фронта, потому что это самое слабое звено в «крепости Европы» – «под брюхом крокодила», по другому выражению английского премьер-министра, которое обрело популярность[406], – не могли скрыть, что одновременно предпринималась попытка предотвратить возможный выход Советского Союза в теплые воды Средиземного моря. С помощью этого стратегического видения британцы ясно давали понять, что их приоритетом остается защита морских путей империи и что, несмотря на нынешний союз с СССР, они не забыли значение германо-советского пакта. Таким образом, поскольку Гибралтару больше не угрожала опасность и антикоммунистический компонент был полностью обозначен, выживание франкистского режима могло перестать противоречить интересам правительства Его Величества.

Неслучайно через несколько недель после заключения соглашения о прекращении торгового эмбарго Черчилль подтвердил эти впечатления в палате общин решительной внешнеполитической речью, в которой основное внимание было уделено странам Средиземноморского побережья, а не только Испании, как объявила франкистская пресса. Так, Черчилль одобрял решение Турции прекратить экспорт хрома в Германию, обратил внимание на сложность ситуации в Югославии, подтвердил свою поддержку короля Греции Георга II и в то же время подверг резкой критике действия ELAS[407], вооруженного крыла коммунистического Сопротивления, и выразил одобрение в адрес нового правительства национального единства, сформированного в Италии. О политическом будущем последней он не высказывался, отметив только, что «в любой стране, которая находилась с нами в состоянии войны», он не допустит реставрации фашизма в какой бы то ни было форме. Конкретизация была совсем не случайной.

«А от Италии мы естественным образом перешли к Испании […] казалось почти неизбежным, что Испания, чья правящая партия находилась под влиянием Германии, поскольку Германия энергично помогала ей в недавно завершившейся гражданской войне, собиралась последовать примеру Италии и присоединиться к побеждающим немцам в войне против Великобритании… Но […] испанцы