Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 53

«армия не является единым целым и частично остается на стороне Франко, хотя и с постепенным охлаждением […] особенно после известий о том, что происходит в Италии […] сколько бы симпатий ни вызывала его личность, сейчас время не сердца, но разума […] должна быть подготовлена Директория из четверых гражданских деятелей под председательством высокопоставленного военного… Особая миссия этой Директории – подтвердить наш нейтралитет […] широкой амнистией, уничтожить последние политические остатки организаций фаланги […] все больше и больше переходить на союзнический курс, прежде чем нас принудят к этому… Если убеждений и осознания было недостаточно, следовало бы подумать о принуждении»[383].

Несомненно, Франко был хорошо осведомлен об этой угрозе. В отличие от многих других диктаторов, из личных библиотек которых можно было сделать выводы об их стратегиях и процессах принятия решений[384], каудильо никогда не проявлял особого интереса к тому, чтобы иметь свою собственную библиотеку, и в любом случае она не сохранилась как таковая. Но можно предположить, что один из отрывков хроник Эррайса он должен был тщательно подчеркнуть:

«Лозунг был одинаков для всех итальянцев, от монарха до последнего солдата, а заодно и всех военачальников и политических иерархов: поскольку дело пахнет войной, принести Муссолини в жертву в надежде на то, что этого будет достаточно, чтобы завоевать благосклонность и уважение союзников»[385].

Фактически первое предупреждение о такого рода маневрах было сделано еще до свержения дуче. 15 июня 1943 года группа из двадцати семи деятелей и членов недавно созданных испанских кортесов, наглядно представлявших властную элиту, поскольку среди них были такие аристократы, как герцог Альба и граф Ибарра; военные, как генерал Мигель Понте и полковник Валентин Галарса; представители промышленного и финансового мира, например бывший министр Луис Аларкон де ла Ластра и Жоан Вентоса, соучредитель Регионалистской лиги Каталонии; и даже фалангисты, такие как Хуан Мануэль Фанхуль, Педро Гамеро дель Кастильо и сам Гарсия Вальдекасас, – обратилась с петицией к диктатору, чтобы указать ему на «неотложную целесообразность» приступить к «реставрации монархии», творца «исторического величия» Испании и воплощения подлинной «политики строгого нейтралитета». Привыкшие в большей степени к пороку повелевать, нежели к добродетели просить, эти импровизированные нижеподписавшиеся тем не менее пытались плыть к «традиционной католической монархии», сохраняя при этом свою франкистскую наружность, деталь, которую, несомненно, Франко воспринял должным образом. Во-первых, несмотря на то что их аргументы соответствовали тем, что Хуан де Бурбон изложил в своем письме от марта прошлого года, заявители старались не упоминать напрямую графа Барселонского в качестве преемника, зная, что диктатора крайне раздражало, когда ему указывали, на кого должны быть обращены его назначения – последнее было исключительно его личной прерогативой, которую он считал добытой на поле сражения[386]. Во-вторых, восстановление короны не представлялось наложением швов на раны гражданской войны, но с точки зрения преемственности служило «естественным завершением» «работы, начатой его милостью Генералиссимусом армий и творцом Победы».

По мере того как крах фашистской Италии близился к завершению, тон претензий становился все более настойчивым. В августе Хуан де Бурбон посредством телеграммы, носившей форму настоящего ультиматума, снова связался с Франко для «высочайшего призыва предотвратить надвигающуюся опасность», о которой «события в Италии могут послужить нам предупреждением», и уже открыто потребовать «процесс срочного перехода от фалангистского режима к монархической реставрации». Спустя годы граф Барселонский был убежден, что эта просьба навеки осудила его в глазах Франко, который так и не простил ему того, что считал предательством, даже если на тот момент ему пришлось ограничиться уклончивым ответом в быстрой ответной телеграмме, в которой он уверял, что «случай Испании не имеет аналогов» с Италией, в то же время умоляя претендента не совершать ошибку, публично порвав с режимом, поскольку речь идет об «отношениях, представляющих такой большой интерес для нашей Родины».

Тем не менее монархическая волна продолжала нарастать, пока в сентябре не достигла своего апогея, когда возникла внутренняя угроза, которая задним числом оказалась самой большой из тех, с которыми когда-либо приходилось сталкиваться диктатору. После серии встреч, проведенных в Севилье, восемь из двенадцати генерал-лейтенантов – Кинделан, Варела, Оргас, Давила, Сольчага, Салике, Монастерио и Понте – направили Франко письмо, в котором, следуя формуле, давшей впоследствии название фильму Алехандро Аменабара, напомнили о том, что ему были предоставлены все полномочия «Пока идет война», но эти полномочия длятся «более того срока, на который они были рассчитаны». В чрезвычайно уважительной манере, поскольку упоминались «верность, уважение и любовь к нашему Генералиссимусу», они позволяли себе поинтересоваться, не пора ли «вернуться к тем истинно испанским формам правления, которые создали величие нашей родины и от которых он отклонился, следуя заграничной моде», – нарочитая двусмысленность последнего утверждения в отношении фалангизма явно указывала на нейтрализацию единственной партии[387].

Дорожная карта выживания

Скорее всего, именно 1943, а не 1945 год был временем наибольшего риска для пребывания Франко у власти[388]. Однако видя, как разворачиваются события, Франко и его самый близкий круг соратников – в первую очередь Карреро Бланко, чье влияние росло в геометрической прогрессии, – не поддались панике и смогли хладнокровно проанализировать свои шансы. Было ясно, что поражение фашистов положило конец имперским надеждам диктатуры, что тем не менее было реальным ударом для каудильо, который с 1936 года практически непрерывно шел по восходящей траектории. Но что касается самого выживания режима, то парадокс заключался в том, что в разгар осени 1943 года он все еще был жизнеспособен, хотя для этого необходимо было решительно действовать как внутри страны, так и во внешней политике.

На внутреннем фронте, с одной стороны, необходимо было ускорить открытое институциональное укрепление с созданием кортесов, сомкнуть ряды благодаря воспоминаниям о гражданской войне и угрозе ее повторения и, наконец, пресечь в зародыше любые проявления инакомыслия, но не сжигая мосты, которые допускали возвращение усомнившихся в лоно диктатуры. В этом отношении, как и на протяжении всей своей карьеры, Франко продемонстрировал способность правильно оценивать сценарии, которые навязывали ему как обстоятельства, так и его собственные первоначальные ошибки.

Так, он был очень осторожен в своем ответе на настойчивое наступление монархии, чтобы вернуть ее на свою территорию. Во-первых, он избегал коллективного противостояния своим критикам, особенно в институциональных рамках, что могло вызвать нежелательный «эффект Муссолини». Вместо этого он встречался индивидуально или парами с генералами-подписантами, которым сообщил чувство, описанное персонажем Хосе Сасаторниля в фильме «Жди меня на небесах»: «Когда Франко пристально смотрит на кого-то, он читает его мысли и… так точно, мой генерал!» За исключением случаев Кинделана, Оргаса и Понте, все прочие отказались от своих действий, и даже послушный Саликет,