Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 52

Однако с идеологической и политической точек зрения эта правдивость превращала книгу в отдельный большой парадокс. Эрраис открыто исповедовал «искреннюю преданность» фашистской религии, тем сильнее его возмущало происходящее и тем явственнее можно было осознать поражение режима Муссолини на всех фронтах. Практически ни одна государственная институция или социальный сектор не избежали критики фалангистского автора, который отмечал, что «ничто из того, что мы видели в те дни, никогда не будет забыто теми, кто предупреждал о смертельном оцепенении, в котором находилась историческая совесть фашистской нации».

Так, было установлено, что после нападения союзников на Сицилию «страх и деморализация захлестнули всех, как волна». Короля Виктора Эммануила III беспокоила только «опасность для Савойского дома», в то время как маршал Пьетро Бадольо и остальные офицеры Генерального штаба изображались как «обуржуазившийся клуб», лживый и коррумпированный, неспособный руководить армией солдат, «равнодушных к своим обязанностям и к воззванию своей родины». В результате заговора против Муссолини эти предатели были профинансированы некоторыми ведущими промышленниками и поддержаны такими либеральными интеллектуалами, как Бенедетто Кроче. Даже Фашистская партия не была свободна от вины, поскольку в заговоре участвовали несколько иерархов, в том числе Галеаццо Чиано, а боевики и «партийные ополченцы» вместо того, чтобы прийти на защиту своего вождя, быстро сбросили свои знаки отличия или предпочли «пассивность». Тем временем «толпа […] такая же грязная, злобная […] как и в наше 14 апреля», крушила символы режима, а коммунисты тайком готовили репрессии. Всего за несколько дней «новое Королевское правительство демонтировало фашистский аппарат […] от всего этого впечатляющего алтаря, который казался шедевром политики, не осталось ни символа, ни декрета, абсолютно ничего»[371]. Вывод был как нельзя более очевиден: изначальное и вызывающее восхищение муссолиниевское государство было колоссом на глиняных ногах.

Как и прочие источники, освещающие крах Италии, опубликованная книга стала предметом обсуждений на самом высоком уровне[372]. Так, давление со стороны американского посольства с целью предания гласности совокупности событий натолкнулось на сопротивление прессы и фалангистских иерархов, которые абсурдным образом замалчивали исповедь фашистов, готовых признать упадок, который переживал фашизм. Только после того, как Гомес Хордана прямо заявил Франко, что «мне кажется самоубийственным поведение нашей партии и ее непонимание, что она не делает со своей стороны все возможное, чтобы изменить собственное обличье и отказаться от связи с павшим фашизмом»[373], тон СМИ изменился, и фалангисты начали понимать необходимость ускорения обособления режима. Итак, после своего появления на свет книга Эррайса в течение нескольких месяцев была переиздана целых шестнадцать раз, а также вызвала гневные отклики трансальпийских интеллектуальных кругов, обосновавшихся в Испании[374]. По-видимому, ее прочитал даже сам Муссолини, освобожденный к тому времени из плена в Апеннинах немецкой парашютной командой во главе со знаменитым Отто Скорцени 12 сентября 1943 года. Десять дней спустя обиженный дуче был поставлен во главе Итальянской Социальной Республики (República Social Italiana, RSI), еще одного государства-сателлита рейха со столицей в небольшом курортном городке Сало[375].

Разбитое зеркало фашистской Италии

Трагедия фашизма, описанная Эррайсом, по логике вещей, была хорошо известна в Эль-Пардо по дипломатическим каналам[376]. Действительно, само поведение тогдашнего посла в Риме Раймундо Фернандеса-Куэсты, которого перемещали с одного поста на другой, чтобы он поменьше мешал, было идеальным примером поведения лидеров Фашистской партии и четким предупреждением о том, что может произойти в Испании, если она утратит контроль над ситуацией. Так, Фернандес-Куэста не только позволил своему секретарю описать сцены возмездия и народного ликования в письме, которое широко распространилось среди напуганных мадридских фалангистов, но и, как того требуют каноны хорошего капитана, продемонстрировал уверенность в происходящем, переместив свою семью в Швейцарию, куда он приехал, чтобы встретиться с Хуаном де Бурбоном, и искал первый возможный предлог, чтобы сбежать из Вечного города. Гнев Франко перед таким скоплением негодяев был монументален. В своих мемуарах, надо заметить совершенно бесцветных, Фернандес-Куэста даже не пытался скрыть, что неуклюжее объяснение произошедшего «не могло его успокоить»[377].

Франко, который никогда не забывал, что Италия Муссолини «двадцать лет готовилась» к тому, чтобы стать уважаемым игроком на международной арене[378], и что, несмотря на это, она рухнула, как карточный домик, имел все основания для беспокойства. В Европе нового порядка все режимы, созданные немецкими оккупантами или рожденные под их опекой, хотели быть такими же прочными, как Третий рейх, но их реальность и возможности гораздо более напоминали в лучшем случае фашистское государство. Например, франкистская Испания и ее единственная партия всегда смотрели в сторону Италии, надеясь найти свое собственное отражение, но теперь, как и в рассказе Натальи Гинзбург, «зеркало было разбито», и восстановить его было уже невозможно[379]. Как раз наоборот, все понимали, что аналогии с непростой ситуацией в Испании очевидны, и притом вдвойне: исторически и потенциально.

Во-первых, то, что произошло в Италии, сильно напоминало внезапный конец диктатуры Примо де Риверы в 1930 году. Так, когда были преодолены колониальный кризис и социальный протест, который побудил его прийти к власти, не в силах справиться с новыми проблемами страны, Мигель Примо де Ривера убедился, что все, кто приветствовал его как необходимого «железного хирурга», покинули его без малейших угрызений совести: от короля Альфонсо XIII, который с пророческой иронией назвал его в присутствии Виктора Эммануила III «моим Муссолини», до интеллигенции и корпоративного мира, включая его собственных соратников[380]. То, что испанский пример, конкретизированный уходом Примо и его заменой на генерала Дамасо Беренгера, был путем для подражания для Рима, свидетельствовали утверждения, что диктатура Муссолини была всего лишь временным периодом, комиссарской диктатурой, которой был положен конец с назначением маршала Бадольо, призванным организовать контролируемое возвращение к порядку либерального периода. Не хватало только, чтобы итальянские дипломатические круги публично опровергли тот факт, что это была «беренгерия», чтобы все указывало именно в этом направлении[381].

Во-вторых, было очевидно, что трансальпийский сценарий может быть воспроизведен в Испании. Недаром многие высшие армейские чины, чуждые пропаганде, которая стремилась показать Франко как судьбоносную фигуру, по-прежнему воспринимали его всего лишь как primus inter pares[382], чья роль во время гражданской войны была полностью оправдана, но который теперь незаконно удерживал делегированные ему комиссарские полномочия. У многих традиционных секторов вновь возник соблазн пожертвовать им, сердечно отблагодарив за оказанные услуги. Это был не самый предпочтительный вариант, но он позволял сохранить завоеванное социальное главенство, обеспечить скорейшее восстановление монархии и, попутно, избавиться от врожденной вульгарности фалангистов. По словам