Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков Страница 50

Местность по дороге к Рамле и около Рамле – глубоко историческая. Тут развалины так называемых бань Клеопатры, тут и место римского стана, тут и катакомбы первых времен христианства. Каждый фундамент новостроящегося дома открывает какие-нибудь любопытные останки далекого прошлого.

Но все это уже целые века похоронено в песках. «Рамле» и значит по-арабски «пески». На этих песках низкого и ровного как скатерть морского берега европейцы несколько времени тому назад стали строить свои загородные дома и провели к ним, разумеется, ветвь железной дороги. Теперь этот недавно пустынный уголок, беззащитно открытый припеку солнца, стал сплошною корзиною цветов и деревьев, зарос тенистыми рощами, застроился очаровательными виллами. Синяя освежающая зыбь моря колышется прямо над их плоскими крышами, уставленными вазами, украшенными мраморными решетками. Белые дома Александрии тоже вырезаются в самой недалекой дали, вместе с живописным маяком своим, вместе с громадными террасами Рас-Эль-Тина и парусами кораблей, на этом густом синем фоне.

Целые сплошные рощи высоких пальм провожают железную дорогу справа, в то время как слева от моря она проходит мимо длинного ряда утонувших в тропических садах прелестных дач, едва не задевая беломраморных решеток и ступеней их тенистых балконов, с которых без труда можно перешагнуть на любую площадку вагона.

Неизобразимое богатство цветов одевает со всех сторон эти балконы, крыльца, галереи, террасы, эти стены и решетки.

Дом моего приятеля точно так же совсем ушел в цветы и зелень.

Район дач Рамле вблизи Александрии. С гравюры 1855 г.

Как все жилища знойного юга, он завешан, кроме того, всякими маркизами, занавесами, арабскими циновками, чтобы мучительный луч солнца как-нибудь не прорвался воровски в неосторожно забытую щелочку.

Загородиться от солнца, спастись от жара – вот всеобщая, над всем здесь владычествующая забота; вот основной принцип устройства и убранства здешних домов.

А. был совсем изумлен моим неожиданным появлением в Египте. Мы не видались с ним почти с студенческой скамьи. Но его вкусы художника и поэта остались те же, несмотря на долгие годы, разлучившие нас. Он живет здесь, в поэтической обстановке Востока, мирным и счастливым философом, среди книг, картин, интересных коллекций, посещая интересные места, сталкиваясь с интересными людьми.

Жена его, дочь известного декабриста М., воспитанная в Италии, прекрасно знакома с итальянской и испанской литературой и отличная рисовальщица.

Они живут здесь с своим подрастающим сыном среди вечной весны, под вечным дыханием теплого голубого моря, в вечно цветущих садах земного рая. Они и в городе, в столице, – до Александрии только 1/4 часа езды прямо с балкона дома – и в то же время в прелестнейшей деревне, на вольном лоне природы.

Трудно устроить себе на грешной земле более идеальное местопребывание и более идеальный образ жизни.

Завтраком меня угостили, как подобает знойному Югу: тут в первый раз я ел совсем уже пожелтевшие, ароматные бананы, тут были свежие устрицы и рыбы обильного Средиземного моря, сахарный тростник и другие редкости Египта.

За арабский кофе мы уселись в прохладном полутемном кабинете хозяина, устланном и обитом коврами, заставленном диванами и всякою восточною мебелью.

А. прочел мне несколько опытов своей поэтической музы, которой он предается с увлечением, с талантом и со строгим вкусом, что не встречается часто.

Мы долго и о многом говорили потом. И о родной литературе, и о разных грустных явлениях родной жизни, за которыми мой приятель с чуткою отзывчивостью следил из своего прекрасного далека, и, конечно, о Египте. Арабы искренне сочувствуют русским, и при некотором искусстве наших дипломатов можно было бы это платоническое сочувствие обратить в очень практическое орудие наших восточных дел. К англичанам тут ожесточенная и всеобщая ненависть, недостает только ловкого организатора, который бы умел направить всю эту накопившуюся народную ненависть, как смертельный удар, в сердце бессовестным разорителям страны.

А. знал довольно хорошо Араби-пашу. По его отзыву, он вовсе не годился в вожди народа: слишком был пуст, тщеславен и бестактен. Он вызвал быструю катастрофу своими собственными крупнейшими ошибками и своим легкомыслием, хотя мог кончить совсем иначе. Замечательно, что подобный же отзыв я слышал и от простых египтян. Мой словоохотливый Махмуд, очевидно, один из страстных босоногих политиков базарного форума, ежедневно читающий дешевые народные газеты и зажигательные тайные листки, говорил об Араби-паше с самою несочувственною гримасою: «Не карош Араби!.. Хитрый…»

Совсем иначе относился здешний народ к Махди, и особенно к Осман-Дигме. Махди был, кажется, слишком таинствен и неуловим для его воображения, но Осман-Дигма это был популярнейший герой всех кофеен, цирюлен и базаров Египта. Ему приписывали без малейшего сомнения и критики самые невероятные боевые подвиги, победы и завоевания.

– О! Осман-Дигма! – с самоуверенной гордостью произносит черномазый Махмуд, сверкая на меня и оскаленными зубами, и радостно вспыхнувшими белками своих черных глаз. – Осман-Дигма Донгола взял, Суаким взял, Вади-Гальфа взял, Осман-Дигма скоро Каир взял, и весь Египет взял, и все кончил, Энглиз кончил, Тефик – кончил, Измаил-хедив будет!..

Такова эта всем здесь необходимая простодушно-детская вера в непобедимого народного героя, давно уже идущего на освобождение Египта от чужеземцев, давно всеми нетерпеливо ожидаемого, но почему-то все еще не приходящего, еще не успевшего взять, вопреки молве народной, не только Каира с Александрией, но даже Суакима и Вади-Гальфы…

* * *

А. проводил меня пешком до станции железной дороги. Мы прошли через несколько соседних садиков тропического великолепия, под тенью саговых и веерных пальм, могучих латаний, колоссальных олеандров, древовидных роз и древовидных кактусов в цветах, горящих как раскаленное золото. Семейства европейцев, счастливых обитателей этих роскошных вилл, мирно сидели в разных прохладных уголках своих беседок и балконов, увешанных целыми пологами цветов, целыми колыхающимися стенами зелени.

* * *

На светло-зеленом море было довольно свежо, и наша парусная лодка ныряла в нем, совсем накренившись набок, задевая своим белым крылом взволнованную воду, как подстреленная чайка.

Шотландская гвардия высаживается в Александрии

В гавань Александрии, загораживая своим громадным корпусом даже террасы Рас-эль-Тина, входил в эту минуту кишащий бесчисленными красными мундирами, хмурясь черными зевами своих пушек, только что пробежавший океан, огромный военный транспорт из английской Индии, и на него смотрела теперь с безмолвною враждебностью с набережных пристани, с бесчисленных окружавших его лодок, босоногая туземная толпа в своих голубых балахонах, белых тюрбанах и красных фесках.

* * *

В