Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 39

В этих условиях Ларрас также быстро обнаружил, что «моя финансовая политика плохо согласуется с грандиозными планами Его Превосходительства». Разногласия еще больше усилились после того, как в декабре 1940 года была принята его ограниченная налоговая реформа, которая провалилась, когда дело дошло до возобновления скромного подоходного налога, сведясь к простому перераспределению косвенных налогов, что в конечном счете убедило его подать в отставку: «Мой генерал […] я прошу вашу милость освободить меня от занимаемой должности». Таким образом, была непреднамеренно создана неписаная традиция, действовавшая вплоть до шестидесятых годов, которая заключалась в том, что из всего политического класса уходили в отставку только те, кто отвечал за государственные счета[294].

Франко не соглашался на отставку Ларраса до мая 1941 года, даты, которая ознаменовала дальнейшие изменения в организационной структуре правительства. Многие из этих перемен, как мы увидим, связаны с долей политической власти, которой пользовалась единая партия, и соотношением сил внутри ее. Другие на первый взгляд имели второстепенное значение, однако в итоге оказались решающими для укрепления и сохранения диктатуры, например назначение Луиса Карреро Бланко заместителем секретаря Президиума правительства[295]. К тому времени капитан фрегата и национальный советник FET и JONS Карреро Бланко имел официальный доступ – по-прежнему без министерского ранга – к механизмам принятия решений режима, что стало первым шагом на пути, превратившем его в доверенное лицо Франко, которым он оставался на протяжении более тридцати лет. Причины этого повышения нужно было искать – и это позволяет нам продолжить нашу аргументацию – в отчетах, которые он составлял в качестве начальника оперативного отдела Главного штаба ВМФ, должность, занимаемая им с августа 1939 года. Всего два месяца спустя по просьбе министра Морского флота Сальвадора Морено он составил один из этих отчетов, посвященный возможностям Испании участвовать в европейской войне. И, несомненно, привлек внимание начальства своим непреклонным прагматизмом:

«Пожалуй, кроме Англии, нет нации, для которой владение морем было бы в большей степени вопросом жизни и смерти. […] Испания, имеющая практически островную географическую структуру, соединена с континентом лишь пиренейской границей; у нее нет ни фундаментального сырья, такого как нефть, ни отраслей промышленности в той пропорции, которая требуется для войны. Она ни в коем случае не могла бы вступить в вооруженный конфликт, не имея возможности укрепить свою наступательную мощь и способность к сопротивлению на море. […] Только необычайно богатые страны с развитой промышленностью, такие как Соединенные Штаты или группы континентальных наций, подобные германо-российской, которые в совокупности удовлетворяют обоим основным условиям (сырье и промышленность), могут вести войну без использования моря»[296].

Последнее представляло собой такое же стратегическое заключение, к которому пришли в Министерстве иностранных дел фон Риббентропа и в Оперативном отделе OKW, руководимом генералом Альфредом Йодлем, ближайшим военным советником Гитлера. К тому времени, находясь на пике карьеры, Риббентроп сам придумал понятие «континентальный блок», чтобы резюмировать свои усилия по «созданию мощного мирового альянса, включающего как Советский Союз, так и Японию, которые будут настроены против Великобритании, нейтрализуя в то же время Соединенные Штаты». Неожиданное сопротивление военного кабинета, который в то время возглавлял Уинстон Черчилль, а также растущая очевидность того, что вторжение в Англию в краткосрочной перспективе было неосуществимо, вынудили этот блок консолидироваться и быть максимально продуктивным, чтобы сохранять военную инициативу и гарантировать, что баланс сил по-прежнему склоняется на сторону Германии[297].

В этой связи у Гитлера не было особых сомнений в том, как продвигаться к восточному направлению. Пакт с Советским Союзом обеспечивал хорошие поставки сырья, топлива и продовольствия, но прямая добыча ресурсов могла увеличить их в геометрической прогрессии, одновременно устраняя любую форму зависимости от готовности Сталина к сотрудничеству. Основываясь на этих рассуждениях, которые вполне соответствовали внутренней ненависти к большевизму и его предполагаемым связям с еврейством, а также классической теории «жизненного пространства», 31 июля 1940 года Гитлер начал планировать нападение на СССР. Это эпохальное решение в декабре того же года превратилось в решительную установку на войну. Однако с западным направлением все оказалось не так просто. Как ни парадоксально, военные успехи обеспечили неожиданные материальные богатства и логистические возможности, но теперь ими нужно было разумно управлять, при этом у Германии не было определенной теоретической модели, о чем свидетельствует существование различных форм контроля над завоеванными государствами, начиная от ассоциативных формул, как в Дании, и заканчивая созданием марионеточных администраций, как в Голландии и Норвегии. По словам ведущего специалиста по специфической гитлеровской империи Марка Мазовера, «без какой-либо предварительной подготовки Третьему рейху необходимо было выработать политическую стратегию, чтобы отстоять то, что он получил на Западе, и сформировать будущий Новый порядок для всей Европы»[298].

Франкистская Испания выстроилась на этом сложном западном фронте, стремясь к инновациям. Несомненно, она занимала второстепенное место в общем плане Германии, но ее участие было необходимо для достижения определенных целей, таких как закрытие Гибралтарского пролива, а также для поставок стратегических полезных ископаемых – сначала пиритов и железной руды, затем вольфрама, – а в плане глобальной идеологической борьбы в качестве платформы для нацистской пропаганды в Латинской Америке[299]. Тем не менее разрыв между тем значением, которое придавали ей немецкие стратеги, и восприятием себя самим режимом был значительным. Из-за исторической значимости Испании как бывшей трансатлантической державы, а также из-за международных последствий и культового характера гражданской войны диктатура Франко считалась привилегированным партнером стран оси, в то время как в глазах национал-социалистической элиты она была лишь дополнительным сателлитом. Еще одной из стран, которые вместо того, чтобы просто поблагодарить нацизм за его помощь и за то, что он покончил с ненавистной Версальской системой, выстроились в очередь, требуя, чтобы нацисты осуществили их ирредентизм. Все они хотели поживиться на французской агонии благодаря арбитражу Германии – не только Италия и Испания, но также Венгрия и Болгария, которые преследовали традиционно франкофильскую Румынию, – не понимая, что Гитлер не желал возглавлять широкую коалицию суверенных государств, а просто хотел навязывать свои планы гегемонии в одностороннем порядке.

Это было очевидно из прогнозов экономической организации этого нового континентального порядка, задуманного крупным германским капиталом и бюрократией немецких министерств исключительно как «сфера экономического господства». Конечной целью Германии было превращение Берлина в финансовый и торговый центр Европы, зависящей от ее промышленных товаров, что должно было быть достигнуто путем «„примаризации“ его окружения» в соответствии с рядом двусторонних соглашений, которые позволили бы руководителям рейха определять для каждой страны характер ее производства, монополизировать ее экспорт и даже импортировать рабочую силу, необходимую для промышленности. Таким образом, это не имело ничего общего с надеждами Франко на ускоренную автаркическую