Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 38

или с помощью передовых технологий попытаться получить синтетическое топливо. Однако в отношении последнего, как и в случае с любым другим процессом технологических инноваций, заключение в тюрьму и отправка в изгнание значительной части испанских ученых – от физика Бласа Кабреры до химика Энрике Молеса, а также военного и аэрокосмического инженера Эмилио Эрреры – тоже не было лучшей идеей. Тем не менее она ни в коем случае не была отвергнута или поставлена под сомнение, поскольку именно такова была цена за сознательную зачистку национального сообщества от его врагов. Как и в случае с Италией и Германией, это соображение было высшим приоритетом фашистских государств, даже если оно представало контрпродуктивным для достижения других целей, таких, например, как вышеупомянутая экономическая и научная модернизация, хотя это укрепляло университетские и исследовательские программы других стран и имело решающие последствия для будущих воюющих сторон, таких как Соединенные Штаты, которые использовали беглецов от фашизма, например Энрико Ферми и Ганса Бете, в Манхэттенском проекте, и грозило серьезной потерей национального потенциала и престижа, как это произошло с испанскими изгнанниками-республиканцами, осевшими в нейтральных странах, Мексике и всей Латинской Америке.

Насущные нужды автаркии и интеллектуальный дефицит привели к тому, что в начальные периоды правления франкистского режима возникали ситуации, напоминающие «Великого диктатора» Чарльза Чаплина, премьера которого состоялась как раз в конце 1940 года и ежедневно подвергалась нападкам Arriba, несмотря на то что сам фильм не был показан в Испании, – например, чтобы придать достоверность псевдогеологическим исследованиям, в которых говорилось о больших запасах золота в недрах Эстремадуры или возможности получения синтетического бензина из смеси растительных отходов и воды реки Харама. И это вовсе не анекдот. Такого рода проекты были упомянуты Франко в его радиосообщении от 31 декабря 1939 года, в котором каудильо собственной персоной заявил: «Я рад сообщить вам, что Испания владеет месторождениями золота, чьи огромные запасы намного превышают те, которые отняли у нас красные вместе с заграницей, что сулит нам надежды на счастливое будущее». Особенно оглушительным в этом отношении было «заявление о необходимости срочных монтажных работ по возведению Национального топливного завода, изобретателем которого является дон Альберто Эдлер фон Филек». Этот австрийский шарлатан, один из многих, до середины 1940 года заполнял первые полосы серьезной прессы, объявляя о решительном шаге «к национальной автаркии в топливной сфере. Через восемь месяцев Испания будет производить три миллиона литров в день». Как рассказал Игнасио Мартинес де Писон, Филек даже стал первым бенефициаром законов «О защите новых отраслей промышленности, представляющих национальный интерес» и «Об упорядочении и защите промышленности», принятых в октябре и ноябре 1939 года с целью «иметь на своей родине промышленные предприятия, необходимые для участия в войне, и природные ресурсы, необходимые для жизни»[291].

Помимо многочисленных ошибок, оба этих законодательных положения привели к заметным сбоям в функционировании национальной экономики. С одной стороны, они привели к перераспределению имеющихся скудных ресурсов в пользу тяжелой промышленности, получающей финансовую выгоду и имеющей приоритет при получении разрешений на импорт производящего оборудования, в ущерб легкой промышленности и переработке сельскохозяйственной продукции, что оказало разрушительное воздействие на традиционное потребление и экспорт. Последующее сокращение притока иностранной валюты, кроме того, усугублялось существенным ограничением доли иностранного капитала, разрешенного для предприятий, что отпугивало иностранных инвесторов, и без того слабо мотивированных перспективой, что им придется делать ставку на производство, не имеющее международной конкурентоспособности. С другой стороны, свобода действий, предоставляемая администрации при одобрении создания новых отраслей и присвоении ярлыка «национальный интерес», способствовала коррупции и торговле влиянием. Для некоторых, особенно для определенных личностей, проще было активировать какой-либо из их контактов на высоком уровне – как для получения разрешений в собственных интересах, так и для предотвращения появления чужих, – чем работать над снижением затрат, внедрением инноваций и улучшением конечного продукта[292].

Еще одним побочным эффектом, который принесли с собой эти законы, было усиление приступов беспокойства министра финансов Хосе Ларраса, который, как мы видели, был инициатором валютного воссоединения и выступал за программу строгой либеральной ортодоксии для послевоенного восстановления. Обладая мягким характером, Ларрас пришел в отчаяние из-за отсутствия реализма в запросах, исходящих от каждого департамента на составление государственного бюджета на 1940 год, которые не могли закрыть до конца лета. К тому же они делали это намеренно: будучи задуманы министерством для того, чтобы перевернуть экономическую страницу гражданской войны и «обозначить отправную точку в финансовом процессе Нового государства», отражая природу и политическую динамику режима, в конечном счете они означали, по выражению Франсиска Комина, «поддержание военного бюджета при автаркии». Так, наряду с оплатой услуг, оказанных внешними союзниками (военный долг перед Италией и Германией) и внутренними («духовенство возвращалось к бюджету»), наибольшие суммы были выделены на структуру, ответственную за продолжение репрессий – «как бы быстро ни выполнялась работа правосудия и наказания, она ляжет тяжелым бременем на государственные расходы», – и на оплату чрезмерно раздутого личного состава и «материальное обеспечение трех армий»[293].

Это отсутствие строгости в бухгалтерском учете подпитывалось самим Франко, который был непреклонен в ускорении своих грандиозных планов военной мощи и индустриализации, для чего требовал бесконтрольной печати бумажных денег, руководствуясь принципом, что «деньги, потраченные на общественные работы, не вызывают инфляции», еще одна из суперидей, озвученных в упомянутом радиосообщении, которое было им зачитано в конце года. Однако было бы неточно сводить несогласованность послевоенной финансовой политики к карикатуре, основанной на бесспорных экономических пробелах Франко. Все еще ослепленный империалистическими амбициями и победой в гражданской войне, которая заставила его почувствовать себя избранником Божьим, Франко был далек от того, чтобы достаточно внимательно прислушиваться к советам, которые ему не нравились. Однако основной причиной того, что он не принял совет Ларраса, был главным образом недостаток доверия.

Вступив в 1938 году в FET и JONS, министр финансов находился под влиянием Анхеля Эрреры Ориа, ACNP и CEDA. Сам каудильо еще не осознавал, в какой степени гражданская война привела к изменению менталитета этих традиционных элит, которые будут к нему гораздо более лояльны, чем он сам мог рассчитывать. Он опасался, что они продолжат приравнивать его к Примо де Ривере и его диктатуре. То есть переходный период, временной промежуток, наступивший после очистки страны от политических врагов, а заодно и опустошения ее счетов, должен был уступить место более традиционной институциональной модели, вероятно, путем монархической реставрации. Франко был преисполнен решимости превратить свое правление в систему и никогда больше не впадать в то, что считал ошибками прошлого, к числу которых, помимо прочего, относился либерализм в любой его форме, включая экономическую. По логике вещей, это были его первые шаги, и ему требовался опыт этих технических кадров, но он чувствовал, что они работают не