От крестьянок до цариц. Женщины в истории России - Лиз Грюэль-Апер Страница 35

Что поражает в этом искусстве причитаний, так это то, что мелодия в них важна в той же мере, что и слова. Сами плакальщицы это подчеркивали: «Словами причётов не скажешь, а в голосе, где што берется; и складнее, и жалобнее; сколько бывало не плачешь, а все останется». Барсов тоже неоднократно обращал внимание на нераздельность текста и музыки: «Изучение музыкальности народных голосований имело бы значение не для одного искусства: оно необходимо повело бы к разъяснению самого народного песнотворчества и стихосложения, которые в своем течении всегда развиваются под непосредственным влиянием музыкальных мотивов и мелодий». «<…> мы должны хотя бы четко представлять себе, что перед нами не литературные и не книжные тексты, а звучащее народно-поэтическое творчество». Плакальщицы знали именно звуковые фрагменты, а не тексты, они нанизывали слова причитаний на мелодию, словно плели кружева[382].

Все плачи являются составной частью народной обрядовой поэзии, хотя были и такие великие поэтессы, как Федосова, которые могли отделяться от нее. Это обрядовое действо имело свою символику, свой смысл. Вопленица не просто обращалась к солнцу, к ветру, к звездам, к горю, вела разговор со смертью. Она представала перед всеми в образе пифии, жрицы в сопровождении хора. Был такой хор и у Ирины Федосовой:

«При Ирине Федосовой, – сообщает Барсов, – всегда состоял хор подголосниц. Девушки-подростки лет десяти уже научались прислушиваться к ее плачу, а затем лет в 15–16 поступали в хор и становились подголосницами. Быть в ее хоре считалось в округе делом почетным и неустыдным. Оплачивался не только труд вопленицы, но вознаграждался и труд подголосниц, теми или иными подарками.

Хор Ирины Федосовой в совершенстве усвоил ее поэтический язык и построение стихов. Стоило ей произнести три слога, и хор уже знал все дальнейшие слова и пел их вместе с нею. Так, она запоет: “Укати” – и хор продолжает вместе с нею: “Укатилося красное солнышко”; она: “за гору”; хор: “за горушки оно да за высокия”; она: “за лесу”; хор: “за лесушки оно за дремучии” <…>».

После публикаций работ Барсова Ирина Федосова стала знаменитой, вследствие чего много раз ездила выступать в столицы, а также в Нижний Новгород и Казань. Имея в своем распоряжении небольшую сумму денег, она построила за свой счет школу для девочек в своей родной деревне. Там же она и умерла в 1899 году после непродолжительной болезни[383].

II. ЛИРИЧЕСКИЕ ПЕСНИ

Они могут показаться схожими со свадебными причитаниями в той мере, что их тоже поют девушки / молодые женщины, чаще всего исполняют их в грустной тональности. Основной их сюжет – несчастливое замужество:

«Печальна, душа красна девица, печальна, —

Не можешь ты злу горю пособити,

Не можешь ты мила друга забыти

Ни денною порою, ни ночною,

Ни утренней зарею, ни вечерней!»[384]

Реже говорится о несчастном муже:

«Уродился я несчастлив, бесталанлив:

Приневолили меня, малешенька, женили;

Молода была жена – я глупенек,

Стал я молодцем – жена стала старенька»[385].

Эти песни пелись в любое время, то есть независимо от какого-либо обряда, во время вечерних посиделок молодежи. Они все еще вполне живы, возможно, благодаря своим мелодиям. Эти песни записывали композиторы и исполняли народные хоры. Основной сюжет в них – препятствие на пути к сентиментальному счастью из-за смерти, ухода в армию, отсутствия возлюбленного, но чаще всего из-за родительского выбора, который навязывал мужа (реже – жену) девушке/парню. Этот выбор нарушал уже существовавшие привязанности. Истории с тремя героями были очень частыми, а навязанный муж приносил несчастье уже образовавшейся молодой паре. Так, в песне про голубя и голубку, которые нежно любили друг друга, сокол убивает голубку – это следует трактовать как символ навязанного брака – голубь оплакивает свое горе. Девушка/парень мечтает лишь об одном – убежать и даже покончить с собой:

«Я в те поры мила друга забуду,

Когда подломятся мои скорые ноги,

Когда опустятся мои белые руки,

Засыплются глаза мои песками,

Закроются белы груди досками!»[386]

Но бывало, что замышлялась и была готова исполниться месть, особенно по отношению к старым мужьям:

«У всех-то мужовья молодые,

У меня одной старичище,

У меня, молодой, старичище,

Со большою седой бородищей,

У меня, молодой, старичище.

Не отпустит меня старичище.

Не отпустит меня на гульбише.

Я от старого уходом уходила…»[387].

В одних случаях ей удавалось обмануть своего старичищу, в других – ее поколачивали по возвращении, но она все равно не теряла желания поступить так снова.

По мнению специалистов, эти песни появились сравнительно недавно, гораздо позже свадебных песен и причитаний. Они выражают очень четкий и уже современный протест против выбора мужа или жены, навязанного старшим поколением. Эти песни, исполнявшиеся на вечерних посиделках деревенской молодежи и имевшие отчетливый вкус запретного плода, свидетельствовали о желании молодого поколения уклониться от родительской воли и уже знаменовали собой распад большой семьи со строгими устоями[388]. Тем не менее, поскольку они делились на грустные песни и веселые песни (песни для смеха и для танцев), можно видеть, что, хотя они и знаменовали изменения в обрядовой песне, они все еще вписывались в схему плачевой и смеховой культуры. Тем самым они сохраняли некоторую условность, что ставит под сомнение их реалистичность. Но если они все же реалистичны, то речь в них шла скорее о протесте против семейного произвола, нежели об угнетении молодых женщин мужчинами.

III. НАРОДНЫЕ СКАЗКИ

Традиция народных сказок процветала в России. В конце XIX – начале XX века было издано множество сборников; первым, самым известным и обширным был сборник Афанасьева. Обилие сказок показывает, насколько живуч этот жанр, несмотря на свою древность. Что касается практики сказания, то среди публики, которая была в основном неграмотной, она набирала большую аудиторию[389]. Сказки рассказывались везде: в избах, где чаще всего их рассказывали женщины, а также в общественных местах, на свадебных пирах и других застольях, где выступали уже в основном мужчины. Бернштам уточняет, что мужское сказительство, чаще происходившее на больших общественных собраниях, играло важную социальную роль, в то время как женское сказительство