Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков Страница 32

– Прими вот на память пачку «Родопи». – Серёга протянул ладонь с хрустнувшей пачкой болгарских сигарет с фильтром. – Кури на здоровье!

Пожали друг другу руки, и Альков вернулся из тамбура в купе. Соседи спали. Стараясь не шуметь, он забрался к себе наверх. «А еще говорят, что с зеками лучше не связываться… А здесь тебе и компания, и забота…» – беспечно думалось, пока под начавшееся движение вагона поправлял простынь и взбивал подушку. Ночник тускло освещал расправленную постель, край застеленного скатертью стола, выхватывал из темноты угол портфеля и пятно лежащего поверх джинсового костюма с поблескивающими в два ряда металлическими пуговицами. Что-то толкнуло Илью дотянуться до суженного в талии пиджака, приподнял, а под ним один лишь бок портфеля. Расклешонных брюк не было и в помине. Вот те раз! Хотел же еще намедни проверить, всё ли в порядке с барахлом, да мигом отогнал эту крамольную мысль – кирюха-то, пусть и сиделец, а парень свой в доску!.. Нашарил накладной карман, ощупал, вроде паспорт на месте. Уже хорошо! Вытащил, раскрыл, а вместо хрустящих купюр там фига, хоть и неосязаемая, но такая горькая и едкая, что самое время взвыть и крушить всё вокруг от бессилия что-либо изменить. Где теперь догонишь вора, когда поезд на всех парах мчит через ночь, которая показалась Илье одной из самых отвратительных и беспомощных в его жизни?

С монетой в три копейки, что завалялась в кармане трико, прибыл он ранним утром на старинный вокзал Иркутска. Этих денег только и хватило на трамвай, чтобы доехать по морозному городу до знакомых еще по первым поступлениям в университет. Добрые люди его приняли, дали угол на несколько дней и одолжили денег на первое время, пока Илья не устроился в домостроительный комбинат и не получил общежитие.

С того случая Альков зарубил себе на носу – в дороге ни грамма спиртного, и кто бы и как бы его ни уговаривал, этот принцип впредь он ни разу не нарушал.

Глава четвёртая. Москва, Москва, как много в этом звуке…

1

Пока же они с дочерью сидели в мягких, уютных креслах и смотрели какой-то современный импортный фильм. Зал крохотный, экран огромный, звук бешеный, хруст от попкорна шуршаще-чавкающий, не дающий сосредоточиться и погрузиться в просмотр и сопереживание героям картины.

Илья лет пятнадцать назад последний раз бывал в кинотеатре, еще старом, просторном, советском, где кресла расположены полукругом снизу-вверх. Там экран не лез в глаза, как этот, а был удалён на то достойное расстояние, что не утомляло и не раздражало зрителя.

– Доченька, я, наверное, безнадёжно устарел, – виновато сказал Альков и пожал плечами, когда они вышли из тесного кинозала в фойе. – Но давай в другой раз пойдём куда-нибудь на выставку или в парк, а это – не моё. За какой-то час так устал, будто всю ночь фуры загружал.

Дочь понимающе кивнула:

– Ладно, папуль. Придумаем что-нибудь другое. Это же Москва! А пока пойдём купим тебе новый сотик, этот твой такой старый, да еще и весь в трещинах…

– Мне-то с ним хорошо, он лёгкий, удобный и размером, как спичечный коробок. А главное – надёжный. – Илья улыбнулся: – Я тебе, доча, не рассказывал, как однажды, года два назад, тонул с ним в Ульбе?

– Нет, не слышала…

– Я тогда, помнишь, в июле домой ездил в отпуск. Малины по склонам на вырубках – тьма, вся крупная да сладкая! Туда-то я прошёл вкруговую по Кедровскому мосту; набрал ведро, плотно перемотал тряпкой крышку, чтоб малина не высыпалась, убрал в рюкзак и надумал сократить путь, не огибая гору, а напрямки через реку. На берегу подобрал черенок берёзовый и полез в Ульбу, а вот место для брода выбрал неудачно, по которому раньше ни разу не переходил. Валуны и плиты торчали из воды, волны между ними, течение с ног сбивало, но я ставил перед собой палку, опирался, делал шаг за шагом. Уже подошёл почти к середине, и тут провалился в яму по пояс. Меня и понесло на камни. А ниже узкий створ, острые скалы кругом, вода от скорости чуть не кипит. Пытаюсь встать на ноги, бьёт под колени и дальше волокёт. Но я ведь вырос на этой реке; хлебанул маленько, конечно, но выбрался на тот берег перед самой горловиной. Место это, дочушка, мы в детстве уважительно звали Девятым валом, много здесь разбилось в щепки наших плотов и перевернулось накаченных автомобильных камер! Я – весь мокрый, сотик был у меня в летней безрукавке, в нагрудном, застёгнутом на «молнию» кармане. Достал свой «NOKIA», а монитор уже тогда был в паутине от трещин. – Илья опять улыбнулся и пояснил: – Я ж тебе, доча, говорил, что я кондовый и древний, поэтому и телефон мне нужен именно только как средство связи: позвонить, отправить эсэмэску, а игры, всякие там приколы и прочие забавлялки – это не ко мне. Да и потом, у моего имелась одна замечательная особенность: милый женский голосок извещал о том, который час. Цифры на нём мелкие, без очков не различить, а тут всё тебе, как на блюдечке с голубой каёмочкой. Скажу только – для меня очень уж это удобно. И вот достаю я сотик, гляжу на экран, а там вода поплёскивает, как в аквариуме. Ну всё – пропала техника! Но перед тем как выбросить этот пропащий телефон, я почему-то на прощанье вздумал нажать на кнопку «говорящие часы». На удивление, экран загорелся, тогда я жму на привычное слово «выбрать», и, к моему несказанному удовольствию, приятный женский голос ласково произносит: «13.45». Всю оставшуюся дорогу домой я держал в руке свой сотик перевёрнутым вниз экраном, чтобы стекала вода. И ты представь, даже не вскрывал его. Всё и так высохло. Потом, правда, ронял его случайно пару раз, он рассыпался на детальки, я собирал его снова, и хоть бы хны! Не телефон, а чудо!

– Папуль, это всё просто замечательно, но, согласись, неприлично его кому-нибудь показать. Скажут – что это за бомжатник такой! Разбитый, весь в трещинах!

– Ладно, уговорила! Пойдём посмотрим чего-нибудь новенького. Я бы хотел, чтоб он был, как и мой – компактный и лёгкий.

Они перешли по подземке на другую сторону Беляевской площади и очутились перед сверкающими на лёгком морозце огромными окнами и витражами торгового центра.

Не успели зайти в отдел сотовой связи, как им навстречу выпорхнули – по-другому и не скажешь! – два элегантных