Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков Страница 22

Очевидец-турок повествует: «Люди, руководившие мятежом, поверглись вдруг в бездну отчаяния и огласили воздух таким воплем, который достиг до слуха обитателей другого мира».

Тесный крытый рынок, наполненный отчаянно защищавшимися янычарами, как бочонок сельдями, был зажжен со всех четырех сторон. Тысячи задыхались от дыма, пропадали в огне, и под залпами картечи сдавались толпами. Их бросали связанными в подземелья древних цистерн, в замки, в башни и толпами же топили их в море; в течение нескольких недель происходило не менее тысячи этих быстрых и кратких казней. Несколько месяцев после того невозможно было есть морских рыб, зараженных человеческою гнилью… Уверяют, что в эти дни погибло более 20 000 янычар. Страшный для всех и всем ненавистный «одчак» наконец потонул в реках собственной крови.

Махмуд торжествовал так, как будто бы он завоевал новое царство. Льстецы уверяли его, что «в нем соединилось правосудие Абу Бакра, Омара, отвага Османа и мужество Али». Но история осмеяла и надежды Махмуда, и лесть его льстецов. Старая варварская энергия и неукротимый фанатизм дикаря были навсегда убиты в турке, но разум и вкусы Европы не вселились чрез это в одряхлевшие мозги и в распущенное чувство мусульманина.

В последней зале музея мы увидели комические фигуры турецких портных, равнодушно снимавших старые штаны и молью съеденные шапки с чучел грозных визирей Порты Оттоманской… Тут же на полу кроили они им, не спеша, своими огромными гремящими ножницами, красные и желтые халаты, пестрые чалмы, парчовые кафтаны.

А на дворе музея – новая вопиющая иллюстрация к современной истории Турции. Там школа будто бы на европейский манер с ремесленными классами, с популярным толкованием наук…

Толпы отчаянно дравшихся школьников действительно выскочили на двор в европейских панталонах и сюртучках, совсем не подходивших к их восточным губастым рожицам, но зато, заглянув в классы, мы увидели самое восточное столпотворение вавилонское, в хаосе которого отчаянно взмахивали по бритым детским головкам бичи цензоров и бессильная палка седого муллы…

VIII. Семибашенный замок

Окраины столицы, «Илимень Галатская». – Стены и башни Едикуле. – Владыка мира и его первая летопись. – Темницы древности. – Золотые ворота и их легенды.

Мы едем в своей покойной коляске-корзинке по беспокойной мостовой стамбульских переулков, с неизбежным драгоманом на козлах. Проехали беломраморную резную мечеть Валиде, с ее точеными колонками и живописной позолотой, проехали ее роскошный мавзолей, с золотыми решетками в окнах, и опять мимо ворот Высокой Порты, мимо исторических святынь древнего византийского акрополя, нырнули в безысходный лабиринт константинопольских переулков, сначала еще сколько-нибудь прибранных и возможных, потом, подальше, совсем не прибранных и совсем невозможных.

Однако везде неизбежная теперь конка ухитрилась протянуться и через эти узенькие, кривые, без конца вьющиеся и ломающиеся улицы, поминутно то сбегающие с холмов, то опять карабкающиеся на них…

В иных местах пешеход должен плотно прижаться к грязным стенам домишек или юркнуть в ближнюю лавчонку, чтобы его не задел вагон конки, продвигающейся сквозь эти теснины. Вагоны эти грязны, облезлы и вонючи донельзя. Грязнее и вонючее их только разве оборванные кондукторы, торчащие с ослиным равнодушием и ослиным тупоумием на задних приступках и не обращающие ни малейшего внимания ни на конку, ни на пассажиров, ни на уличную толпу. Чем дальше уходят улицы от центра столицы, тем распущеннее и бесцеремоннее делается их без того нецеремонная обстановка, тем чаще прорывается сквозь эти неисчислимые груды насыпанных друг на друга деревянных и каменных домишек, роскошная природа юга, – то ползучие лозы винограда, местами перекидывающиеся даже через улицу, то цветущая глициния; облепившая балкончики и стены домов лиловыми шпалерами своих нежно-лиловых мотыльков, то яркая, как свежая кровь, иудейская акация, еще не успевшая развернуть ни одного зеленого листка, но уже вся облитая сплошным пурпуром своих цветов…

На улице Стамбула

Мы двигаемся, хотя и среди города, но вдоль берега моря, параллельно ему, к последним рубежам громадной столицы…

Далеко ниже нас, у самых волн Мраморного моря, светится вдоль того же берега, ныряя в лощины, вспалзывая на гребни холмов, уже полуразрушенная зубчатая стена старой Византии, когда-то защищавшая подходы от моря…

Мы любовались ею еще у подножия Серальского мыса, где она теперь начинается и где она когда-то примыкала к другой стене, перерезавшей, через волны моря до самого берега Галаты – вход в Золотой Рог…

Теперь залив Золотого Рога отделяется от Босфора только длинным мостом Валиде, а в старое время в эту обширную и безопасную гавань Византии корабли могли проникнуть только через громадные морские ворота, защищенные цепями, башнями и пушками…

Об этих воротах рассказывает в своей паломнической повести наш Стефан Новгородец, посетивший Константинополь еще задолго до взятия его турками…

«Влево от палат Константиновых (теперь Сераль) находятся чудные градские ворота, железные, решетчатые, весьма большие: этими воротами море введено внутрь города. Когда бывает волнение на море, здесь держат корабли, до 300 судов, а суда эти имеют по 200, иные же – по 300 весел, на них войско ходит по морю».

Тогда еще не существовало поэтического названия Золотой Рог, ставшего потом государственным гербом Турции, и наши бесхитростные летописцы просто именовали «илименью Галатской» исторический порт Византии, известный в века Олега и Ольги под именем Суда.

«Греци замкоша Суд, и град затвориша», – повествует Несторова летопись, описывая набег Олега. Вероятнее всего, что и Олег «повеси щит свой во вратах града, показуя победу», не у далеких «Золотых Ворот» Семибашенного замка, как обыкновенно предполагают, а именно у ворот этого «замкнутого Суда», который прервал удалым кораблям Олега доступ к богатствам Царьграда и на котором так бесцеремонно приучал к терпению нашу мудрую княгиню Ольгу византийский император. «Аще ты такоже постоиши у мене в Почайне, яко же аз в Суду, то тогда ти дам!..» – вспомянула ему потом Ольга этот оскорбительный долгий карантин…

* * *

На одном конце стены – ворота древнего «Суда», на другом – Семибашенный замок Едикуле со своими славными Золотыми Воротами…

Конка проводила нас до самых пустырей, окружающих эту покинутую твердыню старого Константинополя. Жизнь города уже совсем здесь замирает. Три громадные круглые башни и четыре меньших, квадратной формы, подпирают углы и середины высоких толстейших стен, образуя собою со всех сторон