Полководец князь Воротынский - Владимир Георгиевич Нестеренко Страница 17

рать князя Япанчи, потомок Святого Владимира и Всеволода Великого. Вместе с ним испил сию чашу его семнадцатилетний сын чистый душой и помыслами. За ним был посажен на кол князь Дмитрий Шевырев, казнены шурин Горбатого Петр Ховрин, окольничий Головин, князь Сухой-Кашин, князь Петр Горенский. Вопреки заверениям не избивать простой народ, почти все дворовые люди казненных были также убиты или разогнаны, родственники сосланы, а имения розданы новому клану – опричникам. Ближайший родственник покойной добродетельной царицы Анастасии боярин и воевода Иван Петрович Яковлев тоже опалился, но был прощен. С него взята клятвенная грамота с подписями многих святителей о том, что он до конца своих дней не сбежит ни в Литву, ни к Сигизмунду, ни к хану или императору, ни даже к князю Владимиру Старицкому.

Усладив свою душу кровью мнимых изменников, царь взялся за устройство своей новой дружины. Скоро число телохранителей выросло до шести тысяч с неограниченными правами и неприкосновенностью личности и названы царем опричною.

5

Четвертую весну встретил князь Воротынский в пустынном Белозерье. Она вовсю напирала и в этом таежном малолюдном северном крае. Свежие ветры все чаще тянули с юга, съедая зимние сугробы. Завертелись крылья ветряной мельницы, мукомолы принялись рушить оставленные с осени про запас хлеба. Запахло выпеченными караваями. Со скотных дворов тронулись подводы с навозом. Раскисала едва ли не по колено хлябкая московская дорога.

Воротынский за длинные четыре зимы так и не привык к пустой жизни, надоело бражничать и бездельничать. Он плохо спал, вставал до свету, ополаскивал опухшее лицо студеной водой, набрасывал на плечи теплый дубленый полушубок и шел на улицу, предавался нелегким думам. Семья его и вся прислуга теперь жила в добротном доме на десяток комнат с поварной. Двор срубили в прошлом году по велению государя, обнесли частоколом, подчеркивая острожную обособленность.

В новом доме светлица. В ней чисто, солнечно. Радуга полыхает через слюдяные окна. Стены ровные, вымазанные глиной на извести и побелены. В углах сухие травы в пучках. Их часто меняют, и от только что занесенных и подвешенных плывет аромат. Печь тоже белая, мазана, от нее постоянно стелется тепло. Лавки в светлице крашены в желтое. Часть их, что у окон, под холстами. Князь часто сиживал тут, глядел поверх частокола на кривую домами улицу. Она убегала к центру захудалого города.

В тишине утрами, когда спят домочадцы, много дум спущено князем в немоту. Не раз заходилось сердце в тоске по воле, по своей отобранной вотчине, по делам государственным, по войску, без которого не видел своей дальнейшей жизни. Без него он засохнет стручком гороховым, рано надломленным.

Кому скажешь о кручине своей, кто поймет? Игумен? Обещался замолвить слово перед митрополитом. Князь терпеливо ждет, а годы уходят. Сколько еще отпустит Всевышний? Куда дорога отсюда, в постриг, как брату Александру, а дальше в скорую могилу? Пресечется род Воротынских. Князь Иван больно молод, другого сына для укрепления рода Бог не дает. Мальцу нужна крепкая отцовская опора. Пропадет без нее, и кладь с золотыми монетами, родовая, что закопана в Одоеве во дворце, не поможет, несмышленышу. Довериться особо, кроме Никиты, некому. Жена робка. Ей самой рука-надежа требуется. Без вотчины и постоянного дохода проживут деньги, разорятся.

Думы не покидали князя все эти годы, особенно тревожить стали после новоселья в отстроенном дворе, которое вызвало разные толки. Теперь усилились, набегали каждое утро. Взирал на добротную постройку с мыслями о том, что государь помнит о нем, бывшем своем слуге, победителе казанском. Помнит. Но с каким умыслом срублен двор? То ли о благополучии князя и семьи печется царь, тогда не лучше ли вернуть на службу, то ли для заточения на многие годы? Тогда к чему такая забота среди дел многочисленных государственных?

Неразрешенные вопросы остались, как больной зуб. Князь и в прошлом году ждал милости, но не дождался. Сколько же еще впустую лить годы? Он сделался неусидчивым и ворчливым.

«Весна очищает не только нашу землю, но и души, – бормотал себе под нос набегающие мысли. – Она во многом подвигает людей на новые дела. Как многолетнее растение оживает в тепле и влаге, дает новые стебли, листву и цветы, а затем семена, так и в человеке движение весны рождает стремление свершать праведные шаги. С очищенной душой от грехов прошлых легче созидать».

Это князь Воротынский знал по себе и вопрошал: «А его, государя, подвигнет ли? Не уж-то очерствел совсем, не видит во мне никакой нужды?» Но, глядя, как сходят снега, как идет обновление, все же надеялся на здравый смысл и царскую милость, ждал перемену в своей судьбе, хотя доносили о готовящейся смене приставов еще на год.

Однажды после завтрака князь вышел на крыльцо, с теми же думами и яростью на свою никчемную монастырскую жизнь. Яркое апрельское солнце заливало просторы. Черный шар галок прошумел над стенами, укатился на берег сонного озера; воробьи да синицы веселее зашебуршились, подновляя под застрехами свои гнезда. Тяжелые думы князя оборвал усердный голос пристава Ивашки Лодыгина.

– От государя нарочный прибыл. Велено, князь, собираться в Москву.

– Где нарочный, не потеха ли надо мной?

– В людской чаем балуется, гнал лошадей безостановочно, уморился. Приказано не мешкая выехать в крытом возке вместе со мной.

– А семья? – багровея лицом, спросил князь.

– Про нее нарочный помалкивает. Велено одному сбираться. А вот и нарочный с грамотой.

Весть эта сделала переполох в семье князя. Пришел игумен, обнес князя крестом и сказал:

– Весть эта к добру, сыне. Молитвы наши дошли до Господа, и Его благодать снизошла на твою голову.

Князь возликовал. Сборы воеводы-воина были насыщены волнениями, но короткими, как летний проливной дождь. В возке оказались тулупы, припас еды на дорогу, и к обеду князь отбыл в Москву по раскисшей хлябкой дороге.

До стен Кирилло-Белозерской обители докатывались московские ужасы, творимые государем и его новой опорой – опричным войском, и Михаил Иванович не без содрогания, но мужественно явился пред очи царя. Его поразил вид самодержца. Знал он его стройным, мускулистым, с гордо поднятой головой, прямым носом и пышными усами и бородой, светлыми и проницательными глазами, всегда горящими огнем праведных желаний, теперь увидел иного человека. На некогда приятном лице запечатлена холодная свирепость, исказившая его черты, угасший взор лишь иногда вспыхивал огнем просветления, борода и усы показались настолько редки, будто кто-то их усердно только что выдрал. Да и стан царя ссутулился, как бы под тяжкою ношей.

«Эти перемены вызваны душевными бурями, той яростью,