Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 146

Как бы то ни было, попытки утверждать, что у Хуана Карлоса уже тогда якобы имелся четкий план полной демократизации политической системы, представляются несостоятельными. Будто бы у преемника был план, по примеру Черчилля и Сталина набросанный на салфетках ресторана «Кандидо» или какого-нибудь другого заведения в Сеговии, где Адольфо Суарес занимал пост гражданского губернатора (1968–1969)[1020]. Как отмечают многие авторы, подобный детерминизм означает, помимо прочего, игнорирование давления снизу, оказанного многочисленными мобилизациями испанского общества в целом и оппозицией в частности в годы переходного периода. Однако столь же наивным было бы заключить, что Хуан Карлос рассчитывал лишь на перенаправление диктатуры по иному руслу, и при этом основывать такое суждение исключительно на его публичных заявлениях в духе продолжения прежнего курса вроде приведенной выше присяги перед Основными законами. Очевидно, он не собирался рисковать укусить нетленную руку святой Терезы, которая должна была назначить его преемником, тем более что эта рука оставляла за собой право в любой момент отменить свое решение.

В подобных обстоятельствах наиболее правдоподобным выглядит, что единственным приоритетом для Хуана Карлоса было обеспечение консолидации института монархии, независимо от того, какой характер в конечном счете примет политический режим после смерти Франко. С авторитарным уклоном, в некоем гибридном формате, способном удовлетворить минимальные требования для вступления в общеевропейский интеграционный проект, или в виде полноценной представительной монархии: важно было лишь, чтобы вершина государственной структуры осталась увенчанной короной. В этом смысле показательна переписка между двумя претендентами на трон из династии Бурбонов весной 1968 года, один из немногих сохранившихся прямых документальных источников. Уже тогда становилось очевидным, что Франко определяется в пользу Хуана Карлоса, к большому разочарованию графа Барселонского, который настаивал на возвращении сына в Эшториль до начала осени. Помимо того что эти письма опровергают фантазии Луиса Марии Ансона о якобы существовавшем «династическом соглашении» об одобрении назначения (в действительности присяга принца воспринималась Хуаном де Бурбоном как предательство)[1021], ответ Хуана Карлоса не оставлял сомнений в отношении его главной цели:

«Я всегда следовал линии, которую ты для меня наметил. Генерал Мартинес Кампос, герцог де ла Торре, был против того, чтобы я поселился в Сарсуэле […] но именно ты настоял на этом. Этим ты сделал свой выбор. Быть в Сарсуэле значит быть рядом с Франко. За все эти годы я не сделал ничего, что могло бы повредить ни тебе, ни институции. Сейчас я не могу позволить вести себя безобразно, отсутствуя в Испании пять месяцев. Ты сделал свою ставку, а я свою, по твоей воле. Если победит твоя карта, я сниму шляпу, но не думаю, что это вероятно. Нам нужно думать об Испании и об институции»[1022].

Что касается модели монархии, которую сам Хуан Карлос предпочитал бы воплотить или считал наиболее подходящей для желанной институциональной стабильности, можно предположить, что принц Испании и его доверенный круг, который сводился к ближайшим родственникам, нескольким друзьям и бывшим наставникам, пытались извлечь уроки из каждого возможного сценария, как прошлого, так и настоящего.

Таким образом, отправной точкой для их анализа послужила сама история династии, отмеченная ошибками, допущенными Альфонсо XIII, когда он отождествил себя с диктатурой Примо де Риверы по образцу того, что было с Савойским домом и фашистами в Италии. На аналогию между этими двумя случаями ссылался Хосе Мария Хиль Роблес, координировавший в 1966 году изъятые с полок «Письма испанского народа», где он предупреждал о «конфликте в Италии при Муссолини, где ни король не мог быть лоялен диктатору, ни диктатор королю, потому что обе власти взаимоисключали друг друга», что и привело, и привело бы снова в случае повторения, к «гибели монархии»[1023]. Свежий пример такой последовательности событий как раз разворачивался в те годы в Греции, где британское и американское вмешательство, как мы видели, позволило отсрочить падение монархии благодаря сомнительному референдуму сентября 1946 года. Однако двадцать лет спустя молодой король Константин II, брат принцессы Софии, своими политическими вмешательствами спровоцировал конституционный кризис и, первоначально поддержав и придав легитимность перевороту «черных полковников» в апреле 1967 года, оказался в изгнании после неудачной попытки возглавить контрпереворот. Уже в период перехода, в декабре 1974 года, за несколько месяцев до смерти Франко, еще один референдум подвел черту под этим вопросом, ратифицировав преобразование греческой страны в Республику. Это был недвусмысленный сигнал для бурбонского претендента: даже при поддержке Соединенных Штатов всякий раз, когда монархия слишком тесно связывала себя с диктатурой, на море начинался шторм.

Относительно позиции сверхдержавы, во дворце Сарсуэла никто не сомневался, что им будет оказано нечто большее, чем просто аванс доверия. В самом деле, и официальные лица, и ведущие СМИ США, от посла Дьюка и Ричарда Никсона до The New York Times и журнала Time, распространяли благожелательный образ принца, хоть и вкладывая в него оттенки патернализма. В британской манере Вашингтон по-прежнему делал ставку на монархию как на гарант стабильности и защиты своих геостратегических интересов, как показывали случаи постимперской Японии и Ирана шаха Резы Пехлеви, которому даже понадобился переворот в 1953 году, чтобы удержать власть. Однако в условиях все больших трудностей и громких провалов, таких как уже упомянутые Идрис I или тот же Константин II, наиболее вероятным было то, что США сделают ставку на стабильность, которую обещал Хуан Карлос, но при этом потребуют от него ряд мер, связанных с либерализацией. Ведь поддерживать монархов на троне становилось все более рискованным занятием, и тем более поддерживать авторитарную реставрацию в Старом Свете, где такие режимы находились в явном упадке с начала XX века.

Именно поэтому, если у кого-то еще оставались сомнения, из республиканской эмиграции и лагеря антифранкизма последовали заявления в ответ на это назначение. Абсолютно беспрецедентное единодушие эмиграции, согласие различных фракций, от КПИ до Сальвадора де Мадариаги и ИСРП, проявилось в тезисе, что Хуан Карлос был только лишь «марионеткой Франко» и «за этим назначением нет ни закона, ни справедливости»[1024]. Считать Хуана марионеткой диктатора было вполне обоснованно. После того как оппозиционные силы с немалым трудом допустили возможность монархического выхода из диктатуры в лице Хуана де Бурбона, невозможно было ожидать, что они будут приветствовать ход событий. Но, с другой стороны, как только была признана сама возможность монархии, уже не существовало непреодолимых препятствий признать сценарий короны с другим исполнителем. При одном условии: как указывал сам Мадариага в своей статье, отражающей позицию умеренного антифранкизма, Хуан Карлос перестанет считать себя исключительно «королем победителей гражданской войны» и откажется от соблазна унаследовать дух «всемогущества и непогрешимости», который всегда декларировал Франко[1025].

Наконец, существовала и внутриполитическая сцена,