Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 145

тревожное предостережение, пришедшее извне: внезапная потеря трудоспособности Антониу де Оливейры Салазара летом 1968 года. Лишившись лидера, занимавшего власть сорок лет, за которые Салазар не смог подготовить почву преемственности, португальская диктатура смогла избежать политического коллапса лишь благодаря существованию поста президента Республики, которым в тот момент был адмирал Америку Томаш, официальный кандидат, победивший на выборах после убийства Умберту Делгаду. В соответствии с Конституцией 1959 года, без особого энтузиазма и полностью убедившись, что преемник готов продолжать колониальные войны, Томаш передал власть в руки своеобразного португальского гибрида Мануэля Фраги и Лопеса Родо – Марселу Каэтану[1016].

В отличие от случая Португалии в испанской диктатуре не существовало главы государства, отделенного от фигуры Франко. Как мы уже видели на примере Румынии и Италии в 1943 году и как вновь напомнила угроза Делгаду в той же Португалии в 1958-м, это всегда служило для диктатора лучшей гарантией безопасности. Однако к концу 1960-х отсутствие такого человека вызывало у сторонников каудильо уже скорее тревогу, чем уверенность. Назначение Хуана Карлоса позволило Франко наконец прикрыть этот фланг, ни на йоту не отказываясь от своей власти, поскольку в своей речи перед кортесами он четко дал понять, что не собирается немедленно передавать руководство преемнику:

«Решение этой проблемы преемственности обеспечит […] гарантию продолжения […] поскольку принц получит статус наследника, что позволит ему под моим руководством завершить свое образование и углубить знание национальных проблем».

С оглядкой на португальский пример, а также в контексте явных признаков физического упадка, вызванного болезнью Паркинсона – диагноз был поставлен около 1964 года, но обнародован только десять лет спустя, – более вероятным казалось, что Франко согласится назначить кого-либо другим главой правительства, как это предусматривал Органический закон государства (LOE).

Тем временем, когда вопрос регентства был окончательно закрыт, теоретики ближайшего будущего принялись за попытки определить точную структуру той самой «традиционной, католической, социальной и представительной монархии», предусмотренной Основными законами. Безусловно, ее было легче провозгласить, чем наполнить конкретным содержанием, за исключением утверждения, что она будет принципиально отличаться от либеральных и конституционных монархий, которые, по мнению интеллектуалов режима вроде Хосе Марии Пемана, были лишь предпосылкой национального распада под действием политических партий и новой республиканской парадигмы. Проблема облика новой монархии уже давно волновала академические круги Мадрида, где не было недостатка в тех, кто, перенимая одержимость старших поколений, продолжал мечтать о реинкарнации идеализированного времени правления Бурбонов в 1920-х. Среди них были, например, Хосе Антонио Мараваль и Луис Диэс дель Корраль, пытавшиеся реабилитировать в своих трудах авторов доктринального либерализма XIX века. Были и другие, как проницательный профессор теории государства Карлос Ольеро, который был достаточно умен, чтобы окружить себя группой соратников, охватывающей практически весь политический спектр. На страницах его Boletín Informativo de Ciencia Política (Информационного бюллетеня политической науки, 1969–1973) публиковались апологеты всего многообразия взглядов. Молодые звезды оппозиции – Элиас Диас, Рауль Мородо и Шабьер Арсалус; сторонники ортодоксального франкистского апертуризма, вроде Хорхе де Эстебана; защитники идеи о придании решающей политической роли преемнику, вроде Мигеля Эрреро и Родригеса де Мионьона, который в 1972 году опубликовал свою влиятельную книгу «Монархический принцип». Независимо от того, из чьих предпочтений сложится будущая монархия, Ольеро мог сказать, что его журнал дал ответ на занимающий всех вопрос: «Что после Франко?»

Сам Хуан Карлос, как и его премьер-министр, чуждые этой схоластике, решительно отвергали любую возможность отхода от курса, заданного 18 июля, и принципов Движения. Именно неопределенность и политическая непоследовательность, которые постоянно проявлял другой претендент, Хуан де Бурбон, который то заявлял о верности идеологии режима, то сближался с либеральной моделью, продвигаемой оппозицией, были одними из главных причин, по которым диктатор исключил его кандидатуру. Франко считал его слишком податливым влиянию, особенно в последние годы, когда Хуан де Бурбон прислушивался к таким новообращенным, как Хосе Мария де Арейльса. Наконец, Франко так и не простил дону Хуану публикацию «Манифеста Эшторила» 1947 года[1017].

Другая фундаментальная причина заключалась в выделении Франко как носителя суверенной власти, обладающего, если прибегать к терминологии Карла Шмитта, «монополией на принятие решений», редко когда столь ясно воплощенной в истории. Выбор Хуана означал бы признание легитимности, вытекающей из династической преемственности. Напротив, как Франко не уставал напоминать, в Испании под его руководством происходило становление новой монархии, которая «ничем не обязана прошлому; она рождается из решающих событий 18 июля», а не восстановление старой королевской династии, предшествовавшей республиканскому периоду. По этой логике назначение Хуана Карлоса выглядело гораздо более последовательным, поскольку его воспитание практически полностью формировалось в парадигме франкизма, и, по крайней мере теоретически, он был свободен от примесей либерального и легитимистского влияния. В подтверждение этого с июля 1969 года монарх носил титул «принца Испании», а не «принца Астурийского», как предписывала традиция Бурбонов для наследников престола.

Желание остаться в отечественной истории выдающейся фигурой также повлияло на отказ каудильо передать власть по наследству. Такая возможность, как мы видели ранее, даже не рассматривалась в отношении его прямых потомков, но постепенно стала вероятным вариантом для следующего поколения, особенно после того, как его старшая внучка Мария дель Кармен Мартинес-Бордиу была увлечена ухаживаниями Альфонсо де Бурбона Дампьера, с которым она в итоге вступила в брак в марте 1972 года. Сын инфанта Хайме де Бурбона и Баттенберг – второго в линии наследования Альфонсо XIII до 1933 года, когда он из-за инвалидности отказался от своих династических прав, хотя позже и попытался отозвать свое решение, – Альфонсо де Бурбон активно продвигался в качестве кандидата на престол аппаратом Движения. Особенно после того, как Хосе Солис, во время их первой встречи на трибунах стадиона «Сантьяго Бернабеу», нарек его «прекрасным принцем», о чем позже напишет газета Pueblo. Но главным образом это был клан из Эль-Пардо во главе с Кармен Поло, которая пыталась создать при дворе атмосферу, достойную «Королевы Марго» Александра Дюма (1845), стремясь пересмотреть назначение Хуана Карлоса в пользу своей любимой внучки и ее амбициозного супруга.

Тем не менее Франко остался верен канонам фашистского тоталитаризма, которые теоретизировала Ханна Арендт в конце 1950-х годов, отметив, что при специфике накопления харизматической власти «совершенно характерно: ни один из тоталитарных диктаторов никогда не прибегал к старой системе установления династии и назначения своих детей в качестве преемников»[1018].

Наконец последний, но самый важный вопрос: каковы были позиция, стратегия и политические цели выбранного преемника, Хуана Карлоса де Бурбона, в кратко- и среднесрочной перспективе? На этом этапе и с учетом нехватки достоверных исторических источников интерпретация событий неизбежно приобретает высокий уровень субъективности и основана в значительной мере на апостериорном восприятии событий[1019]. «Диалоги», приведенные Лопесом Родо в «Долгом пути к монархии», имеют не большую достоверность, чем