Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 138

центральные и восточные районы Андалусии, население которых сталкивалось с необходимостью болезненной трансформации в связи с постепенным сокращением занятости в сельском хозяйстве. В этих условиях провинция Гранада, откуда происходила основная часть мигрантов, переселившихся в Каталонию за предыдущие пять лет, связывала надежды на будущее с включением в список избранных провинций комиссариатом, ради чего местные элиты даже учредили Патронаж по индустриализации провинции[974]. Разочарование от невключения в окончательный список быстро переросло в негодование, особенно после того, как во время визита в Севилью Лопес Родо, отвечая на вопрос о причинах такого решения, продемонстрировал, что и сам разделяет стереотипы о юге Пиренейского полуострова. Так, он заявил «вполне серьезно», что модернизация им особенно и не нужна, ведь у них «есть туризм, дары природы и искусство».

Когда был представлен Второй план и Гранада наконец была признана полюсом развития – наряду с соседней Кордовой, а также Логроньо и Астурией (впоследствии, уже в рамках Третьего плана, к ним присоединился только Вилагарсия-де-Ароуса), – стало очевидно, что нанесенная рана так и не зажила. Сам мэр Хосе Луис Перес-Серрабона зашел далеко, напомнив министру: «Нас всегда пытались убедить в несовместимости художественного наследия и экономического развития, но мы поняли, что с одним лишь славным прошлым мы не можем жить дальше»[975]. Позднее, когда стало ясно, что результаты работы полюса были «практически полным провалом», местные власти вновь обвинили в неудаче правительственных чиновников, говоря о том, что полученных ресурсов было недостаточно, чтобы остановить отток населения[976]. Как раз одним из многих выходцев из Гранады, эмигрировавших в молодости в Швейцарию и Германию, был исполнитель и автор песен Карлос Кано, который показал, насколько глубоко слова Лопеса Родо укоренились в народном воображении, отразив их в одном из своих первых куплетов:

У вас есть солнце,веселье, чтобы жить,

вино, пляжи и фламенко,

…да, много веселья,чтобы проливать его

на виноградниках Руссильона,

да здравствует веселье Андалусии

с эмиграционным паспортом[977].

Подобные эпизоды были не частными случаями, а отражением растущего расхождения между центральным правительством и множеством местных и провинциальных властей. Помимо личных и поколенческих разногласий, часть правящей элиты, непосредственно связанная с конкретными территориями, – мэры, председатели провинциальных депутатов, местные и профсоюзные делегаты Движения, – начинала осознавать необходимость в большей гибкости в административных процедурах, принятии решений, более чутко реагирующих на нужды населения или просто думая о своем политическом будущем, стремилась выработать собственную линию и отказывалась поддерживать непопулярные меры, апеллируя исключительно к духу самопожертвования во имя интересов нации. С точки зрения диктатуры и ее централистской концепции политической власти, этот процесс вызывал особенно сильное недоумение, учитывая, что теперь он затрагивал уже не только провинции, которые традиционно считались проблемными.

Как мы уже видели со случаем Бенидорма, туризм и сопутствующие ему экономические выгоды вызвали в некоторых муниципалитетах противодействие жестким моральным кодексам режима. Другим примером этого противодействия стала Валенсия и ее мэр Тренор Ассарраги, которого в 1958 году отправили в отставку после публичной критики действий властей, приведших к затягиванию государственной помощи после «Большого наводнения», разлива реки Турия в 1957 году. На смену ему был назначен человек, ставший впоследствии одним из символов этого двусмысленного муниципального популизма, – фалангист Адольфо Ринкон де Арельяно. Вплоть до своей отставки в ноябре 1969 года Ринкон де Арельяно пытался совмещать проект создания «Великой Валенсии» с «национальной левой идеей», способной отразить плюрализм Движения. Арельяно пытался объяснить свою позицию и тем самым невольно демонстрировал политические пределы подобных подходов: «Одно дело – не соглашаться с правительством, и совсем другое – противостоять режиму. Я могу не соглашаться с правительством, но я не против режима. Я считаю крайне необходимым создание левой силы в рамках испанской политической системы»[978].

Логично, что эти инициативы не возникали спонтанно или из-за внезапного осознания важности общественного мнения. Напротив, их подлинной причиной было давление снизу, оказываемое зарождающимся ростом соседских движений – которые использовали юридическое прикрытие, обеспеченное Законом об ассоциациях глав семей, окончательно утвержденным в 1964 году, – а также деятельностью провинциальных СМИ, число которых быстро множилось. Эти издания стремились проверить пределы допустимого (или же действовали заодно – в зависимости от игры соперничества между Движением и министрами-технократами) в рамках нового закона о печати. При этом речь шла не о пассивных гражданских инициативах, искусственно созданных или легко взятых в капитализацию после пары жестов со стороны очередного чиновника[979]. Многие фигуры этого амбивалентного муниципального популизма вскоре на собственном опыте убедились, насколько сильное сопротивление могут вызвать их спорные проекты, как это произошло с самим Ринконом де Арельяно, столкнувшимся с протестами по поводу запланированной урбанизации лесной зоны Салер и строительства автомагистрали по уже перенаправленному руслу реки Турия.

На самом деле конфликты на почве экологии стали лучшим из возможных показателей для оценки сложности этого возрождения локальных и региональных идентичностей. Защита особенно символичных природных пространств, или, с противоположной стороны, борьба за их эксплуатацию, вызвала неожиданные альянсы и перекрестные линии фронта, которые трудно представить в иных обстоятельствах. На этом фоне плелись сети, которые в 1970-х стали основой как для гражданской мобилизации явно антифранкистского характера, так и для поддержки социальных групп, заинтересованных в продолжении экстрактивистской модели развития. Яркими примерами стали меры Министерства общественных работ, пытавшегося централизованно регулировать водные ресурсы в соответствии с централистской логикой. Среди них, например, проект переброски вод Тахо – Сегура, активизированный в июле 1966 года Федерико Сильвой Муньосом, или «Предварительный проект переброски Эбро – Восточные Пиренеи», представленный его преемником Гонсало Фернандесом де ла Морой в декабре 1973 года. Первый вызвал волну критики со стороны ассоциаций землевладельцев и ирригационных сообществ Валенсии, Ла-Манчи и Эстремадуры, но при этом фактически устранил любое антирежимное движение в Мурсии – регионе, который во время войны был под контролем республиканцев. Мэр Мурсии Мигель Кабальеро, гражданский губернатор Альфонсо Исарра и влиятельная Ассоциация землевладельцев Орто Мурсии (JHHM) приветствовали начало строительства демонстрацией под лозунгом «С Франко и за единство вод Испании», приуроченной к годовщине прихода каудильо к власти[980]. На другом полюсе общественного восприятия второй проект вызвал бурю возмущения в Арагоне, настолько сильную, что некоторые исследователи даже охарактеризовали ее как «экологический бунт провинциального франкизма»[981].

В столице Эбро погода была мрачной давно, особенно после расширения американской авиабазы и полигона в Барденас-Реалесе. Оба объекта стали незаменимыми для США после провозглашения Арабской Республики Ливия в результате государственного переворота Муаммара Каддафи, свергнувшего короля Идриса I в сентябре 1969 года. Это событие вынудило американцев эвакуировать базу Уилус, свой главный объект в Средиземноморье, и перебросить деятельность в Испанию, «на базу в двенадцати километрах от Пиларики». Однако для местных жителей