Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 137

как «общность испанцев […] открытая для всех» граждан, то теперь подчеркивалось, что это возможно лишь при «предварительном и прямом подтверждении верности его принципам», а также значительно усиливался акцент на «организациях и структурах, признанных полезными для достижения его целей»[963]. Без сомнения, такое видение больше соответствовало вкусам фалангистских лидеров, которые ощутили, что Франко вновь возвращает им ключевую роль в политике.

В свою очередь, однако, этот новый нормативный акт не получил необходимого развития. Теоретически он открывал дверь к «упорядоченному сосуществованию мнений» посредством создания ассоциаций общественного мнения внутри партии. Настолько ограниченных, насколько это можно себе представить, но все же инструментов народной мобилизации, находящихся под контролем Национального совета, как было закреплено в Органическом уставе, принятом в 1968 году. Заключительным шагом должно было стать утверждение нового устава ассоциаций, текст которого был единогласно принят Национальным советом в июле 1969 года. Однако Франко в конечном счете насторожился, опасаясь, что подобные ассоциации могут послужить трамплином для возрождения политических партий, и отказался ратифицировать документ, заморозив тем самым весь процесс. Так он превратился в главную линию внутренней политической борьбы в последующие годы.

Таким образом, правовая архитектура режима так и не была доведена до завершения. Последовательные юридические ухищрения диктатуры могли убедить лишь тех, кто уже исповедовал франкистскую веру. Органический закон государства не оказал никакого влияния на состояние демократии в стране. Поэтому вместо того, чтобы говорить о каком-либо «открытом» или «семантическом» конституционализме, правильнее было бы охарактеризовать его как форму «гомеопатического конституционализма».

Искупление регионов

Несмотря на то что последующие Планы развития поддерживали экономический рост на более чем приемлемом уровне, их результаты оказались далеки от первоначальных прогнозов и ожиданий, что вполне логично, принимая во внимание ту «почти мистическую ауру», с которой они были представлены обществу пропагандой режима. Специализированная литература практически единодушна в указании на почти систематическое неисполнение инвестиционных программ, уровень реализации которых иногда не превышал 50 %. В значительной мере это было связано со слабостью государственного сектора, особенно по сравнению с соседней демократической Францией, служившей вдохновением для испанской модели. Не были достигнуты и цели по координации с частным сектором, который во многих случаях с подозрением относился к вмешательству государства и воспринимал планирование как шаг назад после умеренной либерализации в ходе процесса стабилизации[964].

В этом отношении главным недостатком модели развития стала именно ее неспособность к трансформации глубинной структуры и клиентелистской практики испанской экономики, но, впрочем, вряд ли она имела такую цель[965]. Таким образом, поощрялись вовсе не такие качества, как инновационность, конкурентоспособность и производительность. «Многие из преимуществ, установленных для стимулирования развития, доставались тем, кто обладал сетью экономико-политических связей и находился близко к власти»[966]. Тем самым сохранялись хронические дисфункции капиталистической модели XIX века и негласный союз между амбициозной буржуазией и традиционными крупными землевладельцами, которые продолжали удерживать в своих руках значительную часть власти, несмотря на то что страна уже переходила к экономике промышленного и сервисного типа[967]. Так, к 1972 году треть членов советов директоров крупнейших компаний обладала дворянскими титулами[968], хотя многие из них и были отстранены от непосредственного управления. Все это наносило ущерб как предпринимательскому потенциалу и интересам тех самых средних слоев, которых режим, как он утверждал сам, стремился продвигать, так и, разумеется, не приводило к тому, чтобы налоговая система выполняла роль перераспределения доходов в пользу рабочего класса. Новая реформа налоговой системы в 1964 году стала еще одной «упущенной возможностью» ослабить ее регрессивный характер, уникальный в контексте соседних стран[969].

Поэтому было бы ошибкой говорить о предпринимателях как о монолитном блоке, автоматически поддерживающем политику режима. Среди прочего потому, что по мере диверсификации испанской экономики возникали значительные расхождения интересов в зависимости от конкретных секторов деятельности. В этом контексте создание в 1965 году Национального совета предпринимателей (CNE) уже отражало усилившееся стремление к формированию собственных механизмов самоорганизации. Эта тенденция усилилась на фоне инфляционной спирали, начавшейся в том же году, и новой девальвации песеты в 1967-м. С этого момента важные представители делового мира, такие как Торгово-промышленные палаты Бильбао, Барселоны и особенно Овьедо – под руководством Луиса Марии Ботаса, одного из первых внедривших в Испании модель торговых центров, с успехом примененную в северной части Пиренейского полуострова благодаря популярным магазинам Almacenes Botas, – выступали за более профессиональные и менее зависимые от патерналистского государства отношения, отстаивая «совершенствование управления […] его динамичность и гибкость […] его позитивный подход […] мы отстаиваем концепцию прибыльности в бизнесе»[970].

Это стремление к большей автономии было также тесно связано с несостоятельностью административного аппарата. Его крайний централизм и вертикальность приводили к глубокому разрыву с реальностью регионов и серьезно затрудняли само осуществление плановых мер, особенно тех, которые касались «регионального развития». Ведь, как мы уже видели на примере речи Франко 1967 года, эти планы были доктринально задуманы как способ «запереть на два замка гроб» Ортеги-и-Гассета вместе с его обвинением в «бесхребетности Испании»[971] (1921). Соответственно, в нормативных актах о развитии провозглашалась цель «повысить уровень жизни регионов или экономических зон с низким доходом на душу населения […] путем стимулирования индустриализации, аграрных преобразований и модернизации сферы услуг». Для этого предлагалось создать так называемые полюсы развития на тех территориях, где уже существовала определенная экономическая база, и полюсы индустриального продвижения для содействия переходу ряда сельскохозяйственных провинций к механизации и формированию промышленного сектора.

Однако на практике результаты работы этих специальных экономических зон были крайне разочаровывающими. Предусмотренные меры были не только недостаточными, но и лишенными какой-либо внятной долгосрочной стратегии. Более того, оставалось неясным, что именно комиссариат имел в виду под понятием «регионы», поскольку законодательство диктатуры вообще не предусматривало такую единицу, как политический субъект, а значит, не существовало и институтов, приспособленных для управления проектами на надпровинциальном уровне. Только полюсы развития в Виго, Вальядолиде и Сарагосе – все они были созданы в рамках Первого плана наряду с Севильей и Ла-Коруньей, тогда как Бургос и Уэльва сделали ставку на промышленность – показали обнадеживающие результаты[972]. Причем и они были достигнуты ценой разрушения значительной части их исторических центров, от площади Росарильо в Вальядолиде до проспекта Сагаста в Сарагосе, где под ударами застройщиков пали монастыри, исторические усадьбы и ренессансные дворцы. Уничтожение исторических памятников стало еще одним из тяжелых наследий диктатуры, которое с неподдельным энтузиазмом продолжили уже демократические власти вплоть до наших дней: сохранилось восприятие, противопоставляющее сохранение культурного наследия экономическому прогрессу[973].

Помимо этого, отсутствие четких критериев для включения в список полюсов развития или индустриального продвижения вскоре привело к соперничеству и взаимным обидам между территориями. В качестве хорошо известного примера можно привести некоторые