Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски Страница 102

политика преобладала с колебаниями и непоследовательностью, а затем более структурированно и с более националистическим ви́дением, пока не был свергнут Хуан Доминго Перон. 23 года общественная повестка дня не подчинялась либеральным мерам, хотя она также не подчинялась единой последовательной и непрерывной политике. Однако после кризиса 1930 года наступил один из периодов наибольшего роста и процветания в истории страны. После 1955 года маятник постоянно качался взад и вперед, с длительными ортодоксальными экспериментами во время последней диктатуры, при Менеме и при Макри. За все эти годы был только один период длительной неортодоксальной попытки – время киршнеризма.

Нет сомнений, что нестабильность крайне затрудняла устойчивый рост: каждое колебание отменяло то, что сделало предыдущее, и пыталось начать все заново. При таком сценарии в экономических решениях отдельных лиц или компаний не было никакой рациональности. Что касается результатов различных экономических подходов, то факт заключается в следующем: ни один из них пока не смог продемонстрировать убедительных достижений. Ортодоксальный эксперимент, предпринятый последней диктатурой, оставил страну опустошенной. В непредвиденном союзе с перонизмом Менема они снова применили похожую программу, что привело к новому краху в 2001 году. И то же самое относится к третьей попытке, начавшейся в 2015 году. Каждая неудача подрывала доверие к либеральным программам во многом потому, что за дискурсом «модернизации» и «продуктивной рациональности» проглядывали грубые намерения увеличить нормы прибыли корпораций путем сокращения зарплаты, ликвидации прав трудящихся и приостановки самых элементарных мер социальной политики.

Для сравнения: две неортодоксальные попытки, которые были реализованы в течение соответствующего периода – Хуана Перона до 1955 года и за 12 лет киршнеризма, – имели более благоприятные результаты. Тем не менее им не удалось преодолеть макроэкономические проблемы, которые преследовали страну с 1930 года, особенно проблему доступа к иностранной валюте, которая, напротив, только усугубилась. В их защиту можно сказать, что и Перон, и Кристина Фернандес де Киршнер пытались внести необходимые для решения проблем коррективы, когда их отстранили от власти (с некоторыми оговорками: первый двигался в правильном направлении, что в случае второй менее очевидно).

Успешные примеры развития в периферийных странах показывают: чтобы усилия принесли плоды, необходимы десятилетия последовательности в содействии промышленному развитию (именно так страны Юго-Восточной Азии превратились из крестьянских в промышленные державы). Политическая нестабильность Аргентины пока не предоставила такой возможности, и правительства часто проводили корректировки в рамках внезапной смены курса без достаточной легитимности или силы для их поддержания.

В перспективе экономическая напряженность и политические ограничения не позволили как ортодоксальным, так и неортодоксальным программам достичь каких-либо устойчивых результатов. Сторонники любой из них могли бы с некоторым основанием сказать, что их попытки были преждевременно прерваны. Так же как примеры из других частей света показывают, что последние могли бы принести плоды, если бы успели вызреть, то же самое можно сказать о первых. Неолиберальная модель также могла привести если не к общему благосостоянию, то, возможно, к определенному макроэкономическому равновесию в гипотетическом случае, в котором общество перенесло трудности и лишения повторного маха маятника.

Но симметрия неудач и условий, которые могли бы их предотвратить, заканчивается, когда встает вопрос демократии и права граждан свободно определять путь, по которому они хотят идти вместе. Здесь легитимность настаивания на том или ином экономическом подходе далеко не такая же, поскольку импульс к ортодоксальным моделям исходит скорее от высших классов и давления глобального капитализма, чем от желания электората. Конечно, значительная часть современных избирателей разделяет эти идеи. Но сегодня они еще не сформировали явное большинство. Попытки навязать неолиберальные программы исходили либо от ограниченных правительств и диктатур, либо от правительств, победивших на выборах, скрывая свои истинные намерения (таких как Менем и Макри) или выступая за преемственность, как на выборах 1995 и 1999 годов.

Возможно, аргентинцы еще не нашли альтернативного пути и политической партии, способной последовательно его реализовать. Но очевидно, что либерально ориентированные программы уже много раз отвергались и на улицах, и на выборах (хотя это не уменьшило упрямства, с которым экспортный и финансовый сектора, политики этой идеологии и агентства глобального капитализма продолжают настаивать на них всякий раз, когда есть такая возможность).

Аргентинское общество пересекали (и все еще пересекают) несколько линий разлома: его производственная структура и региональный дисбаланс, неоднородный этнический профиль населения, гендерное и классовое неравенство, соперничающие нарративы об исторической траектории и контрастирующие экономические подходы. Хотя происхождение и логика этих линий разлома различны, они время от времени сходились и взаимно усиливали друг друга. После 1945 года к ним всем добавилась новая дихотомия, разделившая политический ландшафт на два противоположных полюса, – перонизм против антиперонизма. Став идентичностями и, возможно, даже настоящими мировоззрениями, они глубоко повлияли на национальную политику за последние 70 лет. Как и другие, эта линия разлома сочеталась с остальными сложными и иногда неожиданными линиями, добавляя собственные трения в общество, которое долгое время находилось в конфликте с самим собой.

Учитывая неоднородность элементов и идей, из которых он состоит, часто говорят, что перонизм непостижим. Однако, пытаясь понять его, важно помнить, что эта черта также свойственна антиперонизму. Оба полюса привлекают людей как слева, так и справа. Кто-то может быть консервативным и авторитарным как перонистом, так и антиперонистом. И то же самое касается тех, кто придерживается прогрессивных или даже левых взглядов: кого-то перонизм привлекает, а кто-то его ненавидит.

Ось перонизма-антиперонизма пересекает ось левых-правых таким образом, что часто сбивает с толку неподготовленных наблюдателей. Между ними формируется политический кодекс, строго специфичный для Аргентины. Эта путаница присутствовала с самого начала: в 1945 году коммунисты, социалисты, либералы и консерваторы объединились в своем неприятии Перона. Некоторых беспокоило, что он был правым демагогом, других – что он слишком продвигал интересы рабочих. Точно так же в свои ранние дни перонизм сочетал поддержку рабочих и бедных, типичную для левых, с элементами, более типичными для правых, такими как национализм и уважение военных, восстановление религиозного образования в школах и антикоммунизм. Поэтому он привлекал людей как правых, так и левых взглядов, а также других, независимо от политических пристрастий, они верили в сильное государство, способное вмешиваться в экономику и поощрять классовую гармонию.

Ось перонизма-антиперонизма стала более устойчивой благодаря тому, как она сочеталась с уже существующими линиями разлома и историей столкновений, которые она с тех пор вдохновляла. С самого начала антиперонизм рассматривал новое движение через призму, которую использовали либеральные элиты сто лет назад: он видел то же самое плохо искорененное «варварство» прошлого, возрождающееся руками «каудильо». Он также опирался на расистскую и портеньоцентричную интерпретацию, предложенную интеллектуалами предыдущих десятилетий: именно negros отсталых внутренних районов страны снова все усложняли. Таким образом, антиперонизм подпитывал существующие противоречия относительно определения коллективного аргентинского nosotros. Представляя его белым, европейским и современным,