Свет неугасимый - Людмила Юрьевна Ефремова Страница 20

– Ты когда отдашь машину? – спросил Манагер.

– Да зачем тебе? – Это тоже было частью игры, над Манагером принято было издеваться – не сильно, а так, для ощущения превосходства.

– А тебе зачем? – И это было частью правды. Дракону не нужна была старая отцовская машина, ржавевшая в гараже, ему нужны были деньги – не для чего-то, а чтобы просто были в кармане, как ощущение той же свободы и независимости. Чтобы тратить.

– Ладно, nоговорим. Ну что, пошли? – произнёс он, вставая. Бутылки полетели в пыльный бурьян, и друзья, медленно отряхиваясь, стали спускаться по лестнице, с каждым шагом набираясь ощущения реальности пыльного, загазованного города.

Собственно, для этого Манагер и нужен был Дракону – чтобы не терять ощущения реальности. Тоска по полёту была равна тоске от него. И та и другая разъедали душу, но в одиночку справиться с ними было невозможно. Единственным человеком, который мог лечить от тоски, был Старик, но Старика не стало, и справляться с тоской становилось всё тяжелее и тяжелее.

Спустившись на землю, друзья нос к носу очутились перед стаей сторожевых, а вернее, голодных злобных собак, которых местные охранники приваживали, чтобы бороться с такими вот нечаянными посетителями. Кое-как, бочком-бочком, Дракон с Манагером проскользнули в заборную дыру и вышли в город, к автомобилям, прохожим и прочей бессмысленности существования.

Однажды Старик спросил Дракона: «Сколько у тебя друзей?» И тот ответил: «Один». Он ещё не имел в виду Старика, тогда они были едва знакомы. «Это плохо», – заключил Старик. «Почему?» – удивился Дракон. «Представляешь, какую ответственность ты взваливаешь на одного человека! Вот я, если нужно перевезти вещи из квартиры в квартиру, иду к одному, если надо поговорить, иду к другому, а если просто оторваться, то к третьему. И каждый счастлив оттого, что он может дать мне самое лучшее, что умеет делать». «Чушь какая-то, – подумал тогда Дракон. – При чём здесь дружба? Дружба – это когда дышишь и думаешь как другой человек, а он дышит и думает как ты. Иначе это не дружба, а просто торговля какая-то или эксплуатация человека человеком». Но по прошествии лет, особенно после смерти Старика, он начал признавать его правоту. Надо быть очень богатым и очень щедрым, чтобы уметь самому быть счастливым среди людей и дарить счастье разным людям. И хотя Старик стал для него тем самым единственным настоящим другом, надо было учиться жить без него, как-то примиряясь с окружающей действительностью. Никто не мог заменить сначала ставшего единственным, а затем ушедшего из жизни друга, и поэтому пришлось распылять, разделять качества дружбы на отдельные личности. А Старик, видимо, жил так с самого начала. И неудивительно, ведь он был атлантом среди людей, во всяком случае, среди людей, которых знал и с которыми общался сам Дракон. Наверное, и даже наверняка у Старика был свой круг общения, в котором он был равным среди равных, но для Дракона он был учителем и воспитателем, наставником и созидателем, как Пигмалион для Галатеи или профессор Хиггинс для Элизы Дулиттл.

О чём-то они с Манагером не договорили. Волшебный сиреневый туман превратился в банальный чёрный вечер. В темноте зажглись золотые огни многочисленных мини-маркетов. Мир стал узнаваем и прогнозируем. Теоретически встреча имела два варианта окончания: продолжить выпивку или разойтись. Практически Манагер поставил точку: «Мне пора, Маринка ждёт». Маринка – это жена, а ещё есть маленькая дочка. Дракон не стал возражать: что толку, полёт закончился, а всё остальное непринципиально: можно и телик посмотреть, чтобы прогнать ощущение пустоты и потери; всё равно эта задача Манагеру не по зубам.

Завтра началось хорошо: с вечера не напился, с утра голова не болела, солнце светило, жара ещё не прилипала – всё как в лучшем романе «Фиеста» дедушки Хема. Народ на работу собирался лениво. В стране, как известно, четыре стихийных бедствия: зима, весна, лето и осень. Июль и плюс тридцать – стихийное бедствие вдвойне. С одной стороны, полное отсутствие коммерческой активности и, как следствие, заказов на рекламу, с другой – полное же отсутствие желания что-нибудь делать даже при наличии первых. Дракон похвалил себя за каламбуристическую утреннюю разминку: мозги ещё не успели расплыться – самое время браться за работу.

Ближе к двенадцати, когда один эскиз стал соперничать с парой других в плане супергениальности их создателя, Дракон вспомнил о конституционном праве на отдых и потянулся в кресле, вытянув над головой руки. И тут… средний палец правой руки ощутил в пространстве неровность. Его словно током пробило: по руке пробежали электрические импульсы, мышцы мгновенно напряглись и сократились, ладонь автоматически нырнула вниз и встала перед глазами. На пальце сидела бабочка – та, вчерашняя. Дракон узнал её с полпинка: одно крылышко было слегка помято, и бабочка, у которой не получалось взлететь, перебирая лапками, крутилась вокруг своей оси.

А теперь, уважаемый читатель этой истории, сторонний наблюдатель моих правд и выдумок, давайте уберём белый экран, на котором вы смотрели кино моего рассказа. Я предлагаю вам поработать и поучаствовать в процессе творчества. Что будем делать? Я, конечно же, доскажу потом всё, что хотелось сказать, разукрашу повествование описаниями и диалогами, но что мы будем делать с этой бабочкой? Признаем ли её существование правдивой случайностью, назовём символом, припишем роль ружья в первом акте, чтобы оно выстрелило в финале? Умеют ли бабочки стрелять? И нужно ли это бабочкам? А если нет, то к чему сюжет? К какому повествованию? Не есть ли мы рабы собственного замысла, когда суть происходящего – в человеке ли, с человеком ли – подчиняется законам композиции, а не закону правды, я уж не говорю истины. С этим и продолжим.

Допустим, бабочка – часть реальности. Что тогда сделает Дракон? Скорее всего, задумается о смысле жизни. Вы никогда не задумывались о смысле жизни? Очень увлекательное занятие, куда интересней разгадывания японских кроссвордов или игры в «Цивилизацию», хотя без подготовки как с тем, так и с другим трудно справиться. Со временем это увлекает, начинает приносить удовольствие, потом надоедает, и игры, как и размышления, отправляются в дальний ящик.

Если же признать, что бабочка – символ, скорее всего, придёт мысль о творчестве и свободе творчества, о чём наш герой уже пытался безуспешно философствовать.

О сюжете, композиции или интриге и говорить не