Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин Страница 27

– Слушай, не переживай, нам еще в бой надо выйти, а нас, вон видишь, только кормят и берегут, – отшутился я, пытаясь сбить пафос с его вопроса.

– Нет, ну скажи, ты думал, как оно – жить без ноги или руки? – не унимался Симба, его пытливый взгляд не отпускал меня.

– Знаешь, тут важно слово – «жить», а с двумя руками и ногами или нет, – вопрос второстепенный. Я вот уверен, что если мне где-то на фронте «отстегнет» ногу, то жена и дети будут только рады! – с улыбкой, сквозь которую пробивалась горечь, сказал я.

– Почему? – не понял он, его брови нахмурились.

– Ну вот смотри, – продолжал я, затягиваясь горьким сигаретным дымом, который приятно обжигал легкие, – приеду я с войны, поставлю себе вместо «отстегнутой» ноги деревянную протез-палку, куплю треуголку, попугая-матерщинника, буду петь песни про сундук мертвеца, выкрикивать «Ё-хо-хо!» и в Ялте фотографироваться с заезжими туристами!

– А если руку? – не унимался Симба, в его глазах уже плясали смешинки.

– Если руку… – я затянулся и сделал театральную паузу, – ну… тогда, конечно, крюк!

Тут ребята, которые стали случайными слушателями «наших рассуждений» и которые еле сдерживали себя, брызнули смехом. Симба тоже расхохотался, его смех был звонким, молодым, искренним. Такие разговоры были важны для молодых бойцов, ведь, как известно, смех не только продлевает жизнь, но и снимает стресс, помогает вытолкнуть из сознания липкий холодный страх.

– Да все будет нормально, не переживай, возможно, и не успеем повоевать, вон смотри, как наши по ним утюжат, вот-вот и капитулируют вэсэушники!

Пообщавшись с Симбой, я, конечно, показал бойцам, что я бравый командир и ничего не боюсь. Но как будет на самом деле, если вдруг я с войны вернусь не целый? Что будут чувствовать по отношению ко мне мои близкие? Жена? Дети? Нет, мне-то они, конечно, ничего не скажут, но… не будет ли им стыдно и тягостно со мной, с таким…Ладно я, у меня уже есть хоть семья, жена, дети, которые в любом случае поддержат, а как быть им, таким как Симба, двадцатилетним пацанам, только начинающим жизнь? Сколько их я потом встречал, вернувшись с войны. Да, многие брали себя в руки и уходили с головой в спорт, находили новый смысл жизни, но ведь были и такие, которые и спивались, и стрелялись, не выдержав внутренней, невидимой войны. Для себя, по-отцовски, я принял тогда решение: пацанов беречь.

За время моей службы мне приходилось встречать таких командиров, которые за орден на груди могли положить бездумно роту пацанов. Не знаю, как им потом после этого спалось, не снились ли кошмары. Знаете, в таких ситуациях я всегда вспоминал слова одного генерала с позывным «Охотник». Как-то он приехал к нам в расположение, привез лично данные разведки и боевое распоряжение. На нас тогда готовился танковый прорыв. Помню, он посмотрел мне в глаза, улыбнулся и спросил, готовы ли мы умереть за Родину. На мой утвердительный ответ он взял меня по-отцовски за плечо и уже более серьезно сказал:

– Умереть много ума не надо, а вот выжить самому и сохранить максимум своих пацанов – в этом основная задача командира, – затем улыбнулся и с улыбкой добавил: – Если все за Родину погибнут, кто ж тогда останется за нее воевать?

Поэтому, в последующую службу, перед тем, как принять решение о наших боевых маневрах, я обдумывал все нюансы, каждый мельчайший риск, тем самым сохраняя жизни нашим бойцам. А «Симба» проявил себя потом как опытный стрелок и отважный боец. За смелые и решительные действия он был даже представлен к медали «За отвагу». Наши пути после моего контракта с ним разошлись, но я слышал от ребят, что он вырос до командира разведвзвода и находится сейчас где-то на харьковском направлении, ему вручили уже орден Мужества за взятие «опорника» противника. Говорили, что он впитал тогда, как губка, наши наставления и уже сам как командир не посылает ребят на задачи, а идет вместе с ними, впереди всех, как и полагается настоящему лидеру. Но это было потом, а тогда, еще в начале моего военного пути, мысли о том, что можно остаться в живых, но без рук и ног, сидели у меня в голове и не давали мне покоя, как заноза.

Как-то раз я подошел к одному нашему «соседу», парню, сидевшему на коляске, который был моим ровесником, и решил с ним по этому вопросу поговорить. Мне было неудобно спрашивать у него напрямую, как так случилось и как сейчас ему жить, но этот вопрос сжигал меня изнутри. Сделав вид, что разговор будет о чем-то другом, я начал:

– Каспер, слушай, а ты местный?

– Ну, да, из соседнего села, мы его еще в начале пятнадцатого у «немцев» отбили, – улыбнулся он, и в его улыбке промелькнула гордость.

– А много вас тут в штрафбате? – продолжил я, пытаясь подобраться к сути.

– Всего человек пятьсот было в начале, а потом, кто здоровый – воюет, кто раненый, кого уже нет… – голос его стал тише, и он отвел взгляд.

– Ты мне скажи, а все раненые ваши тут реабилитацию проходят?

– Да нет! – снова улыбнулся он, и в его голосе прозвучало удивление. – Кого дома жинка ждет, тот к ней да к семье, ну а тех, кто передвигаться не может, или кого… – вдруг он запнулся, и лицо его помрачнело, словно на него опустилось тяжелое покрывало, – … дома не ждут, тот тут помогает по хозяйству и ждет, когда снова на фронт. Нет, ну а что, я вон и стрельнуть еще могу, и поднести, – тут он осекся, посмотрел на свои искалеченные, обрубленные выше колен ноги и уже чуть тише добавил: – Подвезти ребятам БК.

Я обратил внимание, что на безымянном пальце его правой руки было обручальное кольцо. Увидев мой вопросительный взгляд, он горько, но искренне улыбнулся и сказал:

– После ранения, когда в госпитале меня подлатали, я ж к жене сразу поехал, к деткам, уж больно все это время сердце по ним тосковало. Помню, в окопе глаза закроешь, а они, как живые, передо мной стоят и улыбаются, сразу так жить охота становится и еще хоть разок их увидеть. У нас до войны хозяйство свое было, а она у меня, жена, знаешь, какая работящая… была. А как привезли меня к ней такого… – он крепко затянулся сигаретой, глубоко вдыхая горький дым в легкие, – «половинного», посмотрела она на меня и сказала: «Зачем привезли? Везите его обратно», я ей такой не нужен, такой ей в хозяйстве только обузой будет, а ей еще и хозяйство держать, и детей воспитывать.

Он помолчал, долго,