Целина от нас не убежит - Арсений Громов Страница 26

амбарные книги за три года — не для того, чтобы что-нибудь в них искать, а просто посмотреть, — и Клавдия дала их ему в правлении, под расписку, и книги эти он читал в правлении же, у окна, три вечера подряд, потому что выносить их она не разрешила и была права. Потом он ходил по трём участкам с лопатой и копал, и копал не в одном месте, а в пяти на каждом, и мерил своей складной линейкой, и переписывал в записную книжку. Потом ходил ещё раз, уже с Дарьей, и заставил её показать те места, которые она считает лучшими и худшими, — и всё это он проделал, никому не сказав ни слова и ко мне за объяснением он не пришёл ни разу: объяснению он не поверил бы.

Ему было в тот год за шестьдесят, он не состоял ни в одном звене, картофель его не кормил и лён не касался, и выгоды в этом деле у него не было никакой, кроме той единственной, которую он однажды назвал вслух на правлении в марте: он тут живёт с двадцатых годов и хочет дожить, не глядя, как хозяйство второй раз разваливают из хороших побуждений.

— Слушаю.

— Ты в правило написал: даст звено выход выше установленного — будет доплата. Правильно?

— Правильно.

— А установленное ты откуда взял?

Я взял его из годового плана. По льну — из расчёта, который мы с Груней переписывали набело, по земле и по людям. По картофелю — из районной разнарядки, той самой цифры, что стояла в плане на пятьдесят четвёртый год: тысяча девятьсот двадцать центнеров с двадцати четырёх гектаров.

Так я и ответил.

— Вот, — сказал Лыков. — Вот тут и собака.

Он развернул первый свёрток.

— Это с льняного, от дороги. Смотри.

Земля была тёмная, рыхлая, и он воткнул в неё складную линейку, которую носил в кармане с довоенных лет.

— Слой две с половиной четверти. Дальше подзол, но глубоко.

Тут надо объяснить, отчего эта четверть туда-сюда решает дело, и объяснить коротко: для всякого, кто хоть раз копал картошку, это не новость, а для всех прочих иначе не понять. Картофель кладут в гребень или в лунку и живёт он не корнем вглубь, как рожь, а клубнем вширь и вбок, в том самом верхнем рыхлом слое, который и есть вся его земля; и если этого слоя полторы четверти, то клубню некуда идти, он упирается в подзол и в камень, растёт мелким, кривым и в счёт не годится. На льняном поле такого слоя две с половиной четверти, и лён туда идёт корнем свободно, и всякая лишняя влага уходит вниз, а не стоит в лунке. Разница эта на глаз с межи не видна вовсе: оба поля из окна правления одинаково зелёные.

Развернул второй свёрток.

— Это с картофельного, с середины. Слой полторы четверти. И вот, гляди.

Он разгрёб кучку пальцами, и в ней оказались камни — не валуны, а мелкий рваный камень, серый, с острыми гранями, штук семь на одну лопату.

— Он там с полуаршина идёт сплошь. Мы его каждый год выбираем, и каждый год он новый. Это не земля, это решето с камнем.

Третий свёрток он развернул молча и ничего к нему не сказал: там была земля с кормового, и она была средняя.

Потом он открыл амбарные книги.

— Пятьдесят первый год, картофель с этих же гектаров: тысяча двести десять. Пятьдесят второй: тысяча четыреста шестьдесят. Пятьдесят третий, год был плохой: девятьсот восемьдесят.

Он закрыл книгу.

— А ты им поставил тысячу девятьсот двадцать.

В правлении было тихо, и тихо было довольно долго.

Я эти три числа знал.

Они стояли в тех же самых амбарных книгах, которые я читал в марте, в первую свою неделю, когда открыли сейф и когда я двое суток подряд выписывал из них всё, что могло пригодиться, — и выписал, и запомнил, и после этого ни разу к ним не вернулся: весной было не до прошлых лет. А ставя базу картофельному звену в середине мая, я взял её из районного плана, и взял не по лени и не по глупости: районный план — это то, за что с меня спросят в первую очередь, а амбарная книга за пятьдесят первый год — это то, чего с меня не спросит никто и никогда. Из двух чисел я, не задумываясь ни минуты, выбрал то, которое было опаснее для меня, и тем самым назначил четырнадцати бабам работу, за которую им заранее нельзя было ничего получить.

— Значит, так выходит, — сказал Лыков, и говорил медленно, без всякого нажима, и от этого было хуже. — Груне базу поставили по земле. Дарье — по бумаге. Осенью Груня свою базу перекроет, потому что она посильная, и получит доплату. А Дарья не перекроет никогда, хоть ложись и помирай на этом клину. И через год все в деревне будут знать одно: льняные бабы получили, картофельные нет. И решат, что льняные лучше работали.

— Не решат. Я объясню.

— Ты объяснишь, — согласился он. — Один раз объяснишь, и тебе поверят, потому что ты председатель. А на второй год объяснять будет некому и незачем, и останется только цифра. И выйдет у тебя, Егор Кузьмич, та же самая приписка, только наоборот: раньше писали, чего не было, а теперь будут честно писать то, что заранее подстроено.

Вот этого слова я от него не ждал, и оно попало точно.

Приписка. Три ведомости на навоз, лежащие с декабря там, где они лежат, начинались с того же самого: кто-то один раз сравнил несравнимое и получил цифру, которая всех устроила. Разница между тем делом и моим была только в том, что там писали вымышленные возы, а тут всё написанное было бы чистой правдой — и настоящие центнеры, и настоящие трудодни, и настоящие подписи, — а неправдой был бы вывод, который из этой правды сделают. И вывод этот сделали бы не я и не Лыков, а деревня, через год, сама, без всякого умысла, и переспорить её было бы уже нечем.

Дарья за всё это время не проронила ничего. Она стояла у двери и смотрела в пол, и я подумал, что она это знала с самого мая и молчала: сказать это самой значило бы просить за себя.

А между тем звено её с