Целина от нас не убежит - Арсений Громов Страница 16

— А что нужно?

— Кони нужны. И люди при них. У меня в сентябре возить будет нечем. Полуторки на районе, вернут или не вернут — неизвестно; троих в марте взяли, и как раз возчиков, потому что они у меня и трактористы были, и на подводах ходили. Мне осенью надо вывозить с дальнего поля, четыре версты, и я это делать буду ведром и шапкой, если по-старому.

Дальше был торг, и торг этот занял два часа, и первые полчаса из них ушли на то, чтобы понять, о чём мы вообще торгуемся.

Он просил восемь подвод на десять дней.

— Осип Лукич, это восемьдесят подводо-дней. У меня семнадцать рабочих лошадей.

— У меня их будет ноль.

— У вас двадцать две головы.

— Голов двадцать две, а возчиков нет. Возить некому. — Он загнул палец. — Мне не кони нужны. Мне люди при конях.

Я предложил четыре подводы на пять дней.

— Двадцать. За пятьдесят девять центнеров, — сказал Гаранин. — Ты считай, чего ты просишь. Ты просишь у меня посевное семя в апреле. Не фураж. Семя.

— Оно у вас лишнее.

— Лишнего семени не бывает. Оно свободное, а это разные вещи. Свободное — это когда я до июня не решил, чем его занять.

Он был прав, и я это знал ещё до того, как выехал.

Тогда я стал считать вслух — не потому, что рассчитывал его переубедить, а потому, что мне самому надо было услышать, во что это встанет. Шесть подвод на шесть дней — это тридцать шесть подводо-дней. По нашей апрельской расценке на конные работы это столько-то трудодней, которые придётся начислить осенью, в самую копку, за работу на чужом поле. Плюс дорога: шесть вёрст туда и шесть обратно, и в оба захода это ещё почти два дня, которых в счёте нет и которые кто-то отработает.

— Значит, не тридцать шесть, — сказал я. — Значит, сорок с лишним.

— Значит, сорок с лишним, — согласился он спокойно. — И это всё равно дешевле, чем недосеять сто гектаров.

Он назвал сто, а не сто тридцать, и назвал он их не наугад: до Никольского шесть вёрст, и на этой дороге новости ходят быстрее подводы.

Пестов сидел рядом и молчал первые полтора часа, а потом сказал одну фразу, которая всё решила:

— Осип Лукич, ты подводу считаешь или коня?

— А есть разница?

— Есть. Подвода без коня не ходит, а конь у нас в сентябре будет отработавши. Ты бери шесть подвод по шесть дней, но чтоб не подряд, а по три и по три, с перерывом. Тогда я тебе дам коней не убитых, и они у тебя пойдут, а не станут на второй день.

Гаранин посмотрел на него.

— Ты кто?

— Конюх.

— Ага. Тогда так и пишем.

Записали на месте, в двух экземплярах, от руки. Пятьдесят девять центнеров овса семенного, из фонда колхоза имени Кирова, с возвратом натурой в этом году после уборки; шесть подвод с возчиками, два захода по три дня, в сентябре, по вызову. Число, две подписи, две печати. Печать он ходил за ней в другую комнату и вернулся не сразу.

Уже когда запрягали, он вышел проводить и сказал, ни к чему в общем-то:

— Ты у Гречко, говорят, за своего просил.

— Просил.

— А я своего сам вписывал. — Он поправил фуражку. — Парень у меня всё равно бы ушёл, я тебе точно говорю. Так пусть уж по-хорошему уйдёт, с бумагой, а не по приказу.

Эти слова я слышал второй раз в жизни. Первый раз их пересказывал мне Гречко в марте, и тогда они были про кого-то незнакомого.

— Он согласился?

— А кто его спрашивал, — сказал Гаранин ровно. — Я ему отец. Через пять лет спасибо скажет.

Я ничего на это не ответил. Бумага была только что подписана, дело было не моего ума, и, признаться, уверенности в собственной правоте у меня к тому дню поубавилось.

Триста семьдесят один. Двести десять. Пятьдесят девять.

Шестьсот сорок.

Я сложил это в тетради на обратном пути, три раза, и три раза выходило одно и то же, и это был единственный столбик за всю ту весну, который сошёлся с потребностью до центнера.

Правление двадцать четвёртого утвердило нормы и расценки на погрузку, перевозку и конные работы — до первого рейса, как и на крыше. За возвратные подводы осенью расценка тоже была утверждена сразу, в апреле, хотя ходить им предстояло в сентябре, и в правлении из-за этого спорили дольше, чем из-за самих семян: Кузьмин говорил, что нельзя ставить цену на работу, которой ещё не видел. Я сказал, что можно и нужно, потому что осенью её будут ставить те, кому она уже понадобится.

Двадцать первого я посчитал четыре блюда.

Числа я записал и никому в тот день не показал.

* * *

К Гречко я поехал двадцать седьмого.

Он не заставил меня ждать и не стал спрашивать, зачем я приехал, а вынул из стола разграфлённый лист и положил на стол лицом ко мне, и это был график работ по зоне на май.

Лист был большой, склеенный из двух, разграфлённый от руки чернилами и подписанный сверху: «График машинных работ по зоне на май с.г.». По горизонтали шли числа с первого по тридцать первое, по вертикали — одиннадцать хозяйств зоны, и в клетках стояли номера машин, а там, где машины не было, клетка оставалась пустой, и пустых клеток на этом листе было больше, чем занятых.

Такой лист надо смотреть не по своей строке. По своей строке его смотрит человек, который приехал просить, и видит он ровно то, чего ему не дали, и уезжает обиженным. Смотреть надо целиком, сверху вниз и слева направо, и тогда обнаруживается вещь, которую в этот лист никто не вписывал и которая, однако, есть в нём в каждой клетке: работы весной ровно столько, сколько было, и делать её нечем.

— Считай, — сказал Гречко.

Я считал минут десять. Он не мешал, налил себе воды и выпил, потом посмотрел в окно, потом снова сел.

Выходило так.

На майский график в зоне осталось семь исправных тракторных агрегатов при одиннадцати хозяйствах, а пашни столько же, сколько было год назад, и это значит, что весь дефицит,