Целина от нас не убежит - Арсений Громов Страница 15

семьдесят одно из ста. Я посидел над блюдом минут пять и понял, что не узнал ровно ничего: горсть я брал из общей кучи, а общей кучи в этом складе не бывает — есть четыре захода, и семьдесят одно может значить и девяносто у стены, и пятьдесят у двери, и любую другую пару чисел, дающую в среднем то же самое.

Я поставил четыре блюда, по одному на каждый заход, и на каждом надписал ряд.

Счёт назначил на двадцать первое. Так у меня в апреле завелась привычка, от которой я потом не избавился до конца жизни: прежде чем радоваться средней цифре, спросить, из чего она средняя.

Совещание было пятнадцатого, в четверг, в конторе МТС: своего помещения у района для таких дел не имелось, а у станции была большая комната с картой зоны на стене.

Собрались одиннадцать председателей и Гречко. Стожаров сидел с торца, отдельно, с двумя папками.

Первый час говорили про сроки. Такой разговор все знают наизусть. Вслух произносят только то, что пойдёт в протокол.

Я почти не слушал. Я смотрел на карту.

Зона Осташинской МТС на ней разбита по хозяйствам. По каждому две цифры: пашня и то, что станция обязана сделать.

Цифры не менялись с прошлого года.

Машин стало на две меньше.

Цифры не изменились ни у кого.

Потом перешли к семенам.

Стожаров развязал первую папку.

— По району на семенную ссуду заявлено две тысячи сто сорок центнеров. Фонд к распределению — тысяча шестьсот двадцать. — Он положил руку на лист. — Дальше объяснять не надо.

Дальше объяснять и правда было не надо.

Он читал по списку: кому сколько. Мы записывали.

Никольскому — двести восемьдесят при заявленных трёхстах десяти. Заозерью — сто девяносто при трёхстах. Сухоборью — сто сорок при двухстах пяти. И так по всем восьми.

Ни одному не дали столько, сколько просил. Двоим дали больше половины. Одному — треть.

Двое переспросили. Один попробовал спорить. Ему назвали его же заявку прошлого года и спросили, куда делось то, и он замолчал.

Я в это время делал то, чего до апреля за собой не знал: считал не свою строку, а чужие. Если фонд тысяча шестьсот двадцать, а заявлено две сто сорок, то недодано пятьсот двадцать, и эти пятьсот двадцать кто-то возьмёт на себя. Взять их можно двумя способами: снять площадь или сеять реже. Первый способ виден в бумаге, второй нет.

Оттого он и предложит мне первый.

На «Пути Ильича» Стожаров остановился и поднял глаза.

— Двести десять.

— Заявлено двести шестьдесят девять.

— Двести десять. — Палец он со строки не убрал. — Возвратная, из урожая. Условия те же, что у всех: отдать в этом году, натурой, по акту.

— Всеволод Игнатьевич. Двести десять и триста семьдесят один — это пятьсот восемьдесят один. Потребность шестьсот сорок.

— Я слышал вашу цифру. — Он раскрыл вторую папку и достал оттуда лист, который, как я потом понял, приготовил заранее. — Егор Кузьмич, у вас есть выход, и выход законный. Вы снимаете с плана сто тридцать гектаров яровых и сеете то, что у вас есть. План вам корректируют по факту наличия семян, я это проведу. Никакого нарушения. Никакого срыва.

За столом стало заметно тише. Восемь человек слушали внимательно, потому что каждому из них тоже недодали.

— Сколько это будет стоить? — спросил я.

— Ничего не будет стоить. В том и дело.

— В этом году ничего. А на будущий год?

Стожаров помолчал.

— План даёт область.

— А заявку в область пишете вы. И пишете по этому году.

Он не ответил, и мне этого хватило.

— Значит, эти сто тридцать я снимаю не на год, — сказал я. — Я их снимаю на сколько-то лет вперёд, и года через два никто уже не вспомнит, что они у нас были, и в бумагах будет стоять, что хозяйство такое и есть.

— Не драматизируйте.

— Я считаю. — Я взял свою тетрадь. — Сто тридцать гектаров — это, по прошлому году, работа для сорока с лишним человек на весну и осень. Это трудодни, которых не будет начислено. Это хлеб, который не пойдёт ни в поставку, ни людям. И это, между прочим, те самые центнеры, которыми я должен отдавать вам же ссуду.

— Мне вы ничего не должны. — Обиды в этом не было никакой: так поправляют в бумаге фамилию.

— Государству. Через вас.

Он задвинул лист обратно в папку.

— Записываю: от корректировки плана отказались. Возражений по сумме ссуды нет?

— Есть. Но я её беру.

— Так и запишем.

Он записал. Потом достал маленькую тетрадь в клеёнчатой обложке — не ту, из которой читал, а свою, — и пометил в ней что-то одной строкой. Тетрадь эту я потом видел ещё дважды, и оба раза при обстоятельствах, которые мне не понравились.

Пятьдесят девять центнеров он мне не дал, и дать не мог: их не было.

На крыльце меня догнал председатель из Заозерья, мужик лет шестидесяти, которому в списке тоже недодали.

— Сто тридцать-то зря не взял.

— Почему зря?

— А ты посеешь и не уберёшь. Тебе машину когда дадут? В конце. Мне в конце, и тебе в конце. — Он закурил. — Я вот взял. Мне сняли сорок восемь гектаров, и я нынче сплю.

— И на будущий год сорок восемь не вернут.

— Так я до будущего года ещё дожить должен, — сказал он и пошёл к своей подводе.

* * *

До Никольского от Кулиг шесть вёрст. Семнадцатого мы с Пестовым поехали туда на подводе: дорога подсохла, и Серко шёл ходко.

Колхоз имени Кирова был не богаче нашего, но устроен иначе: у них меньше скота, больше пашни и две полуторки, из которых, впрочем, обе с марта стояли отписанные на район.

Председателем у них был Осип Лукич Гаранин, лет пятидесяти, сухой, в кожаной фуражке, которую он не снимал в помещении.

Про овёс он выслушал, глядя в стол, и первое, что сказал, было:

— Овёс есть. Шестьдесят три центнера свободных, я как раз считал вчера.

— Мне надо пятьдесят девять.

— Ну вот и хорошо. — Он поднял глаза. — Только деньги мне не нужны.

Это была та фраза, к которой я не готовился. Я вёз с собой всё, что мог предложить: наличные, которых почти