100 ужасов Станислава Зельвенского - Станислав Игоревич Зельвенский Страница 14

и манипуляций, вступает со своим зрителем в такие же сложные отношения, как Лектер с Клариссой. Quid pro quo: в обмен на захватывающую, гипнотизирующую историю мы рассказываем о себе что-то глубоко личное. Например, что мы можем сочувствовать психопату-людоеду, потому что он харизматичный и джентльмен. По сей день это единственный хоррор, получивший пригоршню главных «Оскаров» (хотя «Форма воды» и «Паразиты» тоже имеют отношение к жанру), и характерно, что именно Лектер, а не отличница Кларисса, превратился в икону и франшизу.

Продолжения не задались, а вот само «Молчание» с годами становится только интереснее, потому что разговор тут идет на самую горячую тему — вопросы идентичности. Тысячи слов написаны о том, трансфобный ли это фильм или нет, феминистский или наоборот: в ход идут и гендерная теория, и психоанализ, и все на свете (см. известное эссе киноведа Томаса Эльзессера, препарирующее «Ягнят» с помощью Делёза и Фуко). Но в любом случае «Молчание» предлагает уникально трезвый и тяжелый взгляд на предмет поиска себя и необходимой для этого трансформации: конечно, не только бедолага Буффало Билл, но и Старлинг пытается из уродливой личинки превратиться в бабочку.

Заглядывая возле клетки каннибала-Ганнибала даже на романтическую территорию, Демме напоминает, что, раскрываясь перед другим, мы даем ему власть над собой, и чаще всего делаем это добровольно. «Вы не хотите Ганнибала Лектера в своей голове», — предупреждает в самом начале Клариссу скользкий босс. Как бы не так.

Мы

Преуспевающая семья Уилсонов, папа, мама, сын и дочка, приезжают на каникулы в дом неподалеку от калифорнийского курортного городка Санта-Круз, где Аделаида (Лупита Нионго) в детстве, тридцать с лишним лет назад, была травмирована странным происшествием. Она потерялась на набережной, забрела в аттракцион с зеркалами и встретила там свое ожившее отражение. Уилсоны собираются отходить ко сну, когда на пороге возникают четыре фигуры в красных робах — их двойники, вооруженные ножницами и готовые убивать.

Если «Прочь», сенсационный дебют комика Джордана Пила, застал всех врасплох, свой второй фильм он снимал уже в статусе главной хоррор-надежды Америки. Немыслимое давление, с которым Пил справился единственно возможным образом — удвоив ставки. «Мы» — масштабнее, остроумнее и, несомненно, страшнее, чем «Прочь». Это вновь притча про американское общество, сшитая по лекалам «Сумеречной зоны», но в этот раз режиссер режет своими золотистыми ножницами еще точнее и больнее.

Расовый вопрос теперь убран за подкладку, а на самом видном месте оставлена обманка: Уилсоны не только могли, но по всем голливудским правилам и должны были быть белыми, поскольку главная их черта — привилегированность — белая черта. Сделав их тем не менее черными, Пил тестирует зрителя, выбивает почву у него из-под ног (белым досталась смешная, очень злая карикатура с участием Элизабет Мосс). Сцена за сценой режиссер доказывает, что он в равной степени мастер саспенса и политического плаката, разрыхляя и поливая кровью свою глубокую классовую метафору: подземные жители полезли наверх. Слегка раздражающая манера Пила разбрасывать поп-культурные отсылки может потребовать трудоемкой дешифровки, но ключи (вроде акции 1986 года «За руки через Америку») по большей части оставлены на виду. И хотя фильм кажется загадочным, по сути он ослепительно прост: у того, чьи тяготы ты не замечаешь и кто однажды может постучаться к тебе в дверь, лицо не то что знакомое, а твое собственное. Ничего страшнее зеркала люди пока не придумали.

Н

Невинные

Мисс Гидденс (Дебора Керр) устраивается гувернанткой к паре сироток. Их дядя, столичный плейбой, поселил Флору и Майлза в свое превосходное готическое поместье Блай, но заниматься ими не желает. Мисс Гидденс поначалу очарована и детьми, и новым домом, но постепенно убеждает себя, что ее предшественница мисс Джессел и слуга по имени Питер Квинт, погибшие год назад, продолжают дурно влиять на детей и с того света.

Викторианская готика встречает южную в этой двусмысленной истории с привидениями: новеллу Генри Джеймса «Поворот винта» переписал Трумен Капоте, напихав туда новых фрейдистских символов в придачу к уже имевшимся. Розы увядают среди башенок, черепахи ныряют в озеро, голубки сворачивают шеи, и у зрителя голова тоже идет кругом. Действительно ли призраки харизматичного мерзавца Квинта (в ненужном приквеле через десять лет его сыграет Марлон Брандо) и его любовницы-гувернантки терроризируют Блай? Или все это — разыгравшееся воображение мисс Гидденс, зажатой и сексуально фрустрированной дочери священника, которая запоздало вырвалась из дома и сперва влюбилась в своего нанимателя, а потом еще наслушалась рассказов экономки о творившихся в усадьбе безобразиях («комнаты, при свете дня превращавшиеся в темный лес»)? Ни Джеймс, ни Клейтон не дают однозначного ответа, и в названии фильма зашифрован вопросительный знак. Невинность и испорченность невозможны друг без друга, и мисс Гидденс, вооружившаяся своими благими намерениями, — такая же иллюстрация этого, как и Майлз с Флорой. Через детские непосредственные манеры которых действительно просвечивают взрослые пороки, что не обязательно, конечно, указывает на присутствие сверхъестественного: умение манипулировать — едва ли не первое, чем овладевает человек.

Керр блестяще играет сложнейшую роль, режиссура Клейтона безупречна, оператор Фредди Фрэнсис творит чудеса с геометрией широкого кадра, усадьба Блай образцово живописна, а песенка про плакучую иву полна невыразимой тоски. В элитарном жанре психологического хоррора лучше просто не делают.

Невеста Франкенштейна

И Генри Франкенштейн (Колин Клайв), и его Монстр (Борис Карлофф) выжили при пожаре на мельнице. Барон, придя в себя, собирается наслаждаться жизнью с невестой Элизабет (Валери Хобсон). Монстр блуждает по округе, заводя друзей и, еще чаще — врагов. Вскоре на пороге у Генри возникает его старый наставник доктор Преториус (Эрнест Тесиджер) и сперва уговорами, а потом и угрозами заставляет возобновить дьявольские эксперименты.

Второй фильм в юниверсаловской франкенштейновской серии (которую после этого покинули сперва Уэйл, а потом и Карлофф) — готический фестиваль, превосходящий, по широко распространенному мнению, даже эпохальный оригинал. Пересказав события последнего в игривом прологе с участием Мэри Шелли, ее мужа и лорда Байрона, Уэйл пускается во все тяжкие. Толпа с улюлюканьем тащит по улицам воскресшего Монстра на бревне, как на кресте. Слепой отшельник со скрипкой (большой подарок «Молодому Франкенштейну» Мела Брукса) учит Монстра пить, курить и даже худо-бедно разговаривать: «Один — плохо. Друг — хорошо». Доктор Преториус хвастается коллекцией высокородных гомункулов; в предельно эксцентричном (и, по-видимому, квир[2]-окрашенном) исполнении Тесиджера он показывает Франкенштейну, как на самом деле должен вести себя безумный ученый. Сам барон плохо выглядит и испытывает муки совести очень правдоподобно: Колин Клайв, прославившись в первом фильме, к сиквелу спился.

Взятая из романа идея подружки для чудовища раскрывается лишь в последнем акте, а сама невеста проводит на экране буквально пару минут. Но ее появление — один из магических моментов, навсегда впечатанных в историю кинематографа: эта симфония электрических разрядов, эта коническая, как у бюста Нефертити, прическа с белыми молниями по краям, это жуткое шипение. И пусть отношения Монстра и его невесты трудно назвать долгими и безоблачными, место самой стильной пары хоррора с тех пор занято.

Неизвестный

Алонсо Безрукий (Лон Чейни) в цыганском цирке в Мадриде мечет ножи и стреляет из ружья с помощью ног. Он тайно влюблен в свою партнершу Нанон (Джоан Кроуфорд), дочь гнусного хозяина цирка, за которой ухаживает пригожий силач. Нанон терпеть не может, когда к ней прикасаются мужчины, что делает Алонсо идеальным кандидатом в женихи. Но у него есть и другие тайны: он беглец от правосудия и на самом деле обе руки у него имеются (левая даже с избытком — на ней шесть пальцев), поэтому ассистент-лилипут каждое утро завязывает их в тугой корсет