Христианское учение о спасении - Евгений Александрович Жуков Страница 39

Иосиф Хаззайя:

«Ибо когда его [ума] духовная составляющая поглощается оной сокровенной славой созерцания Святой Троицы, никто там не в состоянии отличить свою природу от оного святого света» (О молитве в месте ясности. 14[49]).

Сахдона (или Бар Сахда) (VII в.), епископ Махозе д’Ареван в области Бет-Гармай в Персии.

«Когда взор телесного ока очищен и его свет смешивается с сияющим блистанием солнца, он видит его самое в его свете; так и когда сердце очищено, и озаряется око его ведения, и свет его взора смешивается с сущностным блистанием Духа Божия, оно видит духовно великое Солнце правды и услаждается Его красотой в благодатном сиянии духовных лучей, изливающихся свыше» (Книга совершенства. 2. 8. 56[50]).

Этот небольшой обзор показывает нам, что в результате всех вышеописанных психотехник адепты совершенно разных мистических систем приходят к одному и тому же опыту слияния, растворения и смешения. Но в исихазме был предложен изящный богословский выход, чтобы это смешение не приводило к появлению еще одного Бога по сущности, были введены энергии. Человек становится Богом с большой буквы, но Бог по сущности остается Сверхбогом, Сверхбезначальным. Вы сами можете судить: имеет ли это какое-то отношение к христианству. Я посвятил несколько лет не только теоретическому изучению этого вопроса но занимался сам и Иисусовой молитвой с наставниками на Афоне и восточной мистикой. Поэтому я прекрасно знаю плоды этой православной «решимости». Мое исследование «Вечерний свет» в 5 томах можно найти на сайте Фонда переводов христианского наследия[51].

Церковь Христова стоит не на человеческой решимости, но на крови и праведности Агнца. Не человеческая воля, но Божественная благодать – краеугольный камень спасения. Не наш выбор, но Его избрание – основание нашей надежды.

Утверждение, что спасение зависит не от воли Бога, а от нашей решимости, не просто ошибочно – оно кощунственно. Оно отвергает крест, перечеркивает благодать, делает Христа лишь примером, а не Спасителем. Оно превращает христианство из религии Божественного снисхождения в систему человеческого восхождения. И в конечном счете воздвигает на месте распятого Спасителя нового идола – человеческую волю, увенчанную венцом самообожения.

Вот еще классика православия:

Исаак Сирин:

«Если человек говорит, что лишь для того, чтобы явлено было долготерпение Его, мирится Он с ними здесь, с тем, чтобы безжалостно мучить их там – такой человек думает невыразимо богохульно о Боге, в соответствии со своим ребяческим сознанием: он отнимает у Бога Его доброту, благость и милосердие – то, благодаря чему Бог на самом деле терпит грешников и злодеев. Такой человек приписывает Ему страстность – будто Он не согласился на их мучение здесь, так как уготовал им более тяжкое зло в обмен на кратковременное терпение. Такой человек не только не приписывает Богу что-либо правильное и достохвальное, но клевещет на Него» (Второе собрание. 39. 2[52]).

Вероятно, и Павел богохульно клеветал о Боге: «Что же, если Бог, желая показать гнев и явить могущество Свое, с великим долготерпением щадил сосуды гнева, готовые к погибели, дабы вместе явить богатство славы Своей над сосудами милосердия, которые Он приготовил к славе» (Рим. 9:22–23).

Православный ответ православным

Однако не все православие может правильно: отождествить себя с этим платоническим наследием. Богословы конца XIX – начала XX века, получившие неплохое по российским меркам богословское образование, во многом соглашались со своими именитыми коллегами и монументальными трудами на Западе. Вот, что пишет насчет теорий «Бог есть только любовь» митрополит Вениамин (Федченков):

«Эта точка зрения (о гневе, примирении, искуплении и проч. – Е. Ж.) рациональному мышлению казалась непостижимой по существу, ибо переносила сущность дела Спасителя в тайны Божественной жизни Пресвятой Троицы; а главным образом, она “возмущала” моральное чувство своею видимою элементарностью и несогласием с представлением о Боге как “Любви”. Поэтому явилась нравственно-психологическая теория, которая (если ее брать в чистом виде) переносит центр спасения в самого человека, в его нравственно-психологические переживания» (Письмо архиепископу Феофану (Быстрову) [53]).

И далее: «Потому явилась точка зрения онтологическая, особенно излюбленная новыми философами. Она переносит центр в дело Господа Иисуса Христа, в существенно-важное значение именно Его дела, Им и в Нем совершившегося. И в этом отношении она несколько будто бы сближается с так называемой юридической теорией. Но разница в том, что онтологисты, – исходя (как мне кажется) из той же (только более скрытой) идеи о “рациональном” (будто бы) уяснении догмата, с одной стороны, и из желания установить спасение и на деятельности самого же человека (как и в нравственно-психологической теории), – они переводят центр тяжести главным образом в человеческую природу Господа Иисуса Христа, в факт Боговоплощения, как начала богочеловечества всего человеческого рода. Отсюда у них выдвигается Воплощение, но меркнет дело “Креста” (от Назарета до Голгофы), не говоря уже о мнимости “объяснения”, а потом и об неудовлетворительности его; ясно видно, что эта точка зрения находится в противоречии не только с юридической теорией (ими поносимой не меньше психологистов), но, главное, и с изначальным учением Слова Божия и Церкви о центральном значении “Креста” и “Жертвы” в деле Господа Иисуса Христа» (Письмо архиепископу Феофану (Быстрову)[54]).

Книга митр. Вениамина «Об Искуплении» родилась из переписки с архиепископом Феофаном (Быстровым), который в середине 20-х годов написал критический доклад об учении митрополита Антония (Храповицкого) о догмате Искупления. Не буду вдаваться в подробности, отмечу лишь то, что Православная Церковь когда-то имела архипастырей, которые могли богословствовать, а не заниматься диссертациями на тему «Положение русского духовенства перед первой мировой войной». С другой стороны, показательно, что эта полемика о сотериологии высветила крайнюю недостаточность и несистематичность учения о спасении в православной традиции. В то время как западное богословие, от Ансельма Кентерберийского до Фомы Аквинского и реформаторов, последовательно разрабатывало детальные сотериологические концепции, Восточная Церковь ограничивалась фрагментарными высказываниями, часто взаимно противоречивыми. Конечно, в православных катехизисах и догматиках учение о спасении присутствовало, но без той систематической глубины и терминологической точности, которые были достигнуты на Западе. Эта сравнительная размытость и несистематичность сотериологической рефлексии создавала питательную среду для проникновения в православное богословие элементов, противоречащих библейскому свидетельству.

Призрак «чистого богословия»

Последовательное искажение библейского образа Бога не происходит мгновенно. Подобно медленному яду, проникающему в кровь богословской традиции, это искажение разворачивается через века,