’Патафизика: Бесполезный путеводитель - Эндрю Хьюгилл Страница 71

что эволюция является одновременно и лингвистической, и физической. Такая теория основывается на допущении, что язык, пусть и примитивный, является всеобъемлющим, проникающим через все биологические виды и на всём протяжении истории. По сути, Бриссе, человек с глубокими религиозными убеждениями, предложил целую вселенную означивания. Если Слово было в Начале, значит ничто из сотворённого не могло быть лишённым смысла. У него было достаточно времени, чтобы продумать эти идеи в период работы мелким служащим на железнодорожной станции Анже-Сен-Серж.

Бриссе впервые по‑настоящему услышал кваканье лягушек на болотах Ла-Соважера в долине Луары, когда ему было около двенадцати лет. Эти негромкие вскрикивания казались ему окаменелостями прошедшего эволюцию языка, фонематическими элементами, формирующими компоненты человеческой коммуникации. Наши предки, следовательно, живут среди нас и говорят на первобытном языке. Бриссе узрел физическое свидетельство такого присутствия в форме сперматозоида, напоминающего «лужицу, заполненную мелкими головастиками». Языки развиваются так же, как лягушки, выстраивая свои комбинации из простых омофонных высказываний в более сложные формы и значения.

Чтобы подкрепить этот тезис о Человеке, происходящем от Лягушки, Бриссе посредством запутанного лабиринта каламбуров выявил герпетологические основы языка. Здесь‑то и находится «открытие противоречащего», из которого, согласно Жарри, и рождается смех112. Противоречащее зашифровано в каламбуре, являющемся сизигией слов, «сиюминутным соединением или противопоставлением значений». Тексты Бриссе перемежают каламбуры с объяснениями их происхождения из кваканья лягушек, и следовательно, их скрытые цепочки смыслов.

Они включают в себя множество эволюционных процессов – от архаичных словоформ и исторических отсылок из классической мифологии до христианства. Так, Юпитер эволюционирует в Бога (youpiter père, youpippi! you! you! didi, dii, dada, d’ai i, Dieu); Иисус Христос предлагает помощь и страдает за нас (Y ai suce, Jésus, je suis cri, cri sto); а также крайне значимым представляется тот факт, что лягушки выделяют мочу через свой анус (ure anus), поскольку Уран был мистическим отцом богов. Адам – это Слово Воплощённое (home uomo, homo, au mot), в то время как Ева, которую он пытается отвергнуть (Eh! Va! Eva!) – голод и бесчестье (faim, femme, fame).

Немало страниц Бриссе посвятил обсуждению появления половых органов и воображал себе предка, который, глядя вниз на себя, старается сформулировать естественно возникающий вопрос: «Что это?»

У предка не было видимого полового органа; как только он возник, слова также начали развиваться в направлении к квазисовершенству. Это повлекло всевозможные удивительные ощущения и сюрпризы. Est quoi ici? Ce qu’ai? Ai que ce? («Что это тут? Что это у меня? Это всё, что у меня?») породили слово exe, первое слово для пола.

Возникли новые вопросы: «вот это, ты знаешь, что это такое?» Ce exe, sais que ce? Это превратилось в: sexe.

Sais que c’est? Sexe est, ce excès, c’est le sexe («Знаешь, что это? Половой орган это, этот выступ – это пол»). Это эксцесс, это пол. Пол был первым эксцессом; он вызвал и вызывает все последующие эксцессы.

Первым, что предок заметил и не смог понять (je ne sais que c’est), был юный пол, в конструкции: Jeune sexe est (Rosière and Décimo 2001, 20–21).

Хотя Бриссе фокусировался в основном на эволюции французского, он также утверждал, что во всех языках можно обнаружить сходные высказывания. По крайней мере в этом он был прав, так как устройство речевого аппарата человека означает, что существует конечное число звуков речи, которые он способен воспроизвести. Бриссе предпринимал некоторые попытки ввести в свою теорию другие европейские языки. Один поразительный пример происходит из его наблюдения, что ночь (night) есть отрицание числа восемь (eight), что Бриссе объясняет в своей работе «Происхождение человека» как показатель времени дня (aujourd’hui).

Французский…. huit ne huit = nuit

Итальянский…. otto ne otto = notte

Испанский…. ocho ne ocho = noche

Немецкий…. acht ne acht = nacht

Английский…. eight ne eight = night

Шведский…. aetta ne aetta = natta[33]

Бриссе часто приводят в качестве примера «аутсайдера», «наивного», на манер Анри Руссо или Фердинана Шеваля. Безусловно верно, что его идеи неоднократно подхватывали группы, одобрявшие неумышленный юмор его работ, его настойчивость в утверждении, что Человек произошёл от Лягушки, его одержимость каламбурами, его неоднократные попытки добиться одобрения Французской академии.

Первая из таких групп возглавлялась Жюлем Роменом, основателем унанимизма (философского течения, отрицавшего индивидуализм в пользу коллективных действий), прославившегося пародийной церемонией награждения Бриссе в 1913 году, когда он привёз писателя из его дома в провинциальном Анжере в Париж, чтобы увенчать короной «Князя Мыслителей». Сюрреалисты были в не меньшем восхищении. В своей «Антологии чёрного юмора» Андре Бретон писал: «…важность творчества Бриссе напрямую связана с его уникальной ролью камертона той смысловой линии, что связывает патафизику Альфреда Жарри… и паранойя-критическую деятельность Сальвадора Дали»113.

Коллеж ’патафизики канонизировал Бриссе и поместил его день в святцах на 25 а-га (30 октября) патафизического календаря. Марсель Дюшан заявил: «Моя идеальная библиотека состояла бы из всех сочинений Русселя, Бриссе, и, возможно, Лотреамона с Малларме» (Duchamp 2009 [1946], 117).

Среди заинтересовавшихся оказался и Мишель Фуко, который написал предисловие к изданию «Логической грамматики», озаглавленное «7 пропозиций о седьмом ангеле», в котором возвеличил Бриссе как «наивысшую точку лингвистического бреда». Бриссе также фигурирует в фундаментальном сборнике Андре Блавье «Литературные безумцы» (1985)114, ставшем ключевым текстом для Международного института изучений и исследований литературных безумцев, основанного в 2008 году.

Немногие из мэйнстримных писателей могли бы признать прямое влияние Бриссе на своё творчество, однако же именно «Поминки по Финнегану» Джойса выглядят весьма родственными ему в своём прославлении звучания слов и чувства универсального смысла, исходящего из природы. Здесь язык происходит из тела, из воды, из камней, в стиле Бриссе, и продолжает изменяться, совмещая манеры произношения из многих языков в одном слове. В главе «Генезис» «Поминок по Финнегану» лягушки квакают аристофаниевскими голосами: “Brékkek Kékkek Kékkek Kékkek! Kóax Kóax Kóax! Ualu Ualu Ualu! Quaouauh!”

Этот финальный клич происходит от Аристофана и движется к французскому языку. Удлинённое quoi? (что?) было первым вопросом, представившимся Бриссе в тот момент, когда наши предки выползали из первичного бульона на сушу, чтобы затем спросить pourquoi? (почему?).

Тот же возглас появляется и в романе «Уотт» Сэмюэла Беккета, на сей раз переданный как заголовок, и ещё раз, опять как кваканье, в знаменитом пассаже «[…]“Квак!”, “Квек!” и “Квик!” в следующие моменты времени: первый, девятый, семнадцатый, двадцать пятый и т. д., первый, шестой, одиннадцатый, шестнадцатый и т. д., и первый, четвёртый, седьмой, десятый и т. д. соответственно […]»115. Тут,