Что же это такое — метаэтика? - Мэттью Крисман Страница 41

любой другой острой этической темы, у вас наверняка складывалось впечатление, что даже после прояснения всех фактических разногласий вы все равно остались бы при своем мнении. Кажется, что ценности некоторых людей фундаментально отличаются от наших. И если это так, то, по-видимому, действительно могут существовать подлинно этические разногласия, что является серьезной проблемой для любой концепции, которая — как, судя по всему, и эмотивизм Айера — подразумевает, что они невозможны.

Вопрос 3: Какой из следующих вопросов является фактическим, а не моральным: [i] являются ли оскорбительными определенные символы, такие как флаг Конфедерации или свастика; (ii) ведет ли всеобщий доступ к первичной медико-санитарной помощи к более низким общим расходам на здравоохранение, чем системы частного страхования; (iii) является ли смертная казнь эффективным средством сдерживания тяжких преступлений?

Основная реакция экспрессивистов на возражение о разногласиях заключается в том, чтобы отказаться от предположения Айера, будто этические утверждения выражают всего лишь чувства — установки, которые два человека могут не разделять, но о которых они не могут разумно спорить. Современные экспрессивисты утверждают, что существуют и другие способы не соглашаться друг с другом, помимо наличия несовместимых убеждений. Стивенсон — один из ранних сторонников этой идеи; он обращается к понятию «разногласие в установках». Например, если вы предпочитаете пойти поужинать куда-нибудь, а я предпочитаю остаться ужинать дома, то в определенном смысле наши разногласия заключаются в предпочтениях: мы не можем оба получить то, что предпочитаем. (Важно, что это предпочтения относительно того, что делаем мы сами.) Подобным образом представьте, что ваша мать говорит вам: «Купи своей несчастной тете подарок на день рождения!», а отец возражает: «Нет, не делай этого! Ей все равно не понравится». Очевидно, что мать и отец разошлись в том, что именно они велели вам делать. Невозможно выполнить оба их приказа. В данном случае мы имеем дело с разногласием в предписании, а не с разногласием в убеждении.

Осознавая важность предписаний для объяснения этического мышления и дискурса, Р. М. Хэар (1952) защищает прескриптивизм как теорию этического языка. Это еще одна форма экспрессивизма. Основная идея состоит в том, чтобы трактовать этические высказывания подобно командам — как предписывающие, а не описывающие. Но Хэар утверждает, что они отличаются от обычных команд, поскольку воплощают в себе «универсализированное предписание», то есть такое предписание, которое должно распространяться на всех, кто находится в схожих обстоятельствах.

С помощью широко обсуждаемого мысленного эксперимента — примера с миссионером и каннибалами — Хэар доказывает, что у экспрессивизма есть объяснение подлинного этического разногласия, которое на самом деле лучше, чем у репрезентационалистских теорий. В этом примере он предлагает нам представить миссионера, который высадился на далеком острове, имея при себе словарь для перевода местного языка на английский. Наблюдая за тем, какие вещи местные жители называют «хорошими» (на своем языке), миссионер замечает две особенности. Во-первых, они, по-видимому, одобряют вещи, которые называют «хорошими», стремятся к ним и поощряют их. Во-вторых, класс вещей, которые они называют «хорошими», радикально отличается от класса вещей, которые назвал бы «хорошими» миссионер. Местные жители считают хорошими людей смелых и собирающих множество скальпов, тогда как он считает хорошими людей кротких и мягких.

Хэар утверждает: если бы мы полагали, будто слово «хороший» описывает вещи как обладающие свойством «быть хорошим», нам пришлось бы сделать вывод, что слово «хороший» в устах миссионера и соответствующее слово в устах каннибала просто имеют разные значения. Это похоже на то, как британцы используют слово «football» для обозначения игры в круглый мяч, в который играют преимущественно ногами, а американцы используют это же слово для обозначения игры в продолговатый мяч, который чаще всего носят и бросают руками. Если они применяют это слово к разным вещам, то не потому, что они не согласны друг с другом, а просто потому, что используют его в разных значениях.

Однако Хэару представляется вполне очевидным, что миссионер и каннибалы действительно расходятся во мнениях касательно использования слова «хороший». Исходя из этого, он утверждал, что их спор не может касаться того, обладают ли смелость и коллекционирование скальпов свойством «быть хорошим». Напротив, это должно быть разногласие в установках и предписаниях. Мы могли бы сказать, что каннибалы предпочитают, чтобы люди были смелыми и собирали скальпы, и, используя слово «хороший» для выражения этого предпочтения, они формулируют (с точки зрения Хэара) универсализированное предписание действовать смело и собирать множество скальпов; миссионер же предпочитает нечто несовместимое с этим и, используя термин «хороший» для выражения этого предпочтения, формулирует (опять же, согласно Хэару) универсализированное предписание поступать иначе.

Если такой анализ примера кажется вам убедительным, то вы, возможно, склонитесь к согласию с Хэаром в том, что этический язык является прескриптивным. Более того, в таком случае вы можете вместе с Хэаром утверждать, что этическое разногласие является подлинным, однако это разногласие в установках/предписаниях, а не в убеждениях. Таким образом Хэар избегает одного из главных возражений против той формы экспрессивизма, которую предлагал Айер.

Однако другие философы сомневались в том, что этические высказывания и предписания — это одно и то же. Например, кто-то может сказать, что было бы хорошо, если бы людей в мире стало меньше (поскольку это снизило бы нагрузку, которую человечество оказывает на окружающую среду). Это похоже на этическое высказывание, но не очевидно, что оно содержит какое-либо конкретное предписание. (Оно уж точно не предписывает стерилизовать огромное количество людей.)

БЛЭКБЕРН И ГИББАРД О СЕРЬЕЗНОМ ОТНОШЕНИИ К ЭТИКЕ

Чтобы наметить путь развития для экспрессивистов, давайте теперь обратимся к идее Айера о том, что в моральной философии не так много осмысленной работы, поскольку язык морали в действительности служит выражением чувств, а не способом сообщать о фактах. Можно представить, что когда он ее высказал, моральные философы не пришли в восторг! И, судя по всему, нет никаких причин, по которым экспрессивист обязан разделять эту идею.

Еще со времен Юма мы знакомы с идеей о том, что некоторые наши мысли и рассуждения поначалу могут казаться репрезентирующими реальность, даже если на самом деле они предполагают своего рода проецирование наших собственных установок на эту реальность. Используя образное выражение Юма, мы «золотим и окрашиваем» реальность своими чувствами. Например, пока мы еще не занимаемся философией, может показаться, что рожок бельгийского шоколадного мороженого обладает (среди прочего) двумя следующими свойствами: он заморожен и он очень вкусен. Однако по размышлении мы начинаем видеть разницу. Замороженность мороженого — это результат микрофизических взаимодействий его атомарных частиц; это свойство сохранилось бы и в отсутствие разумных существ, способных его оценить.