Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов Страница 127

Если предпочесть содержание, т.е. (в нашем случае) смысл, а в конечном счете – идею, тогда мы становимся «реалистами», и самой природой своих воззрений прямо-таки обречены на подобный «реализм».

Если же предпочесть форму, т.е. (в нашем случае) значение, то она предстанет как средство формирования, явленности той же, в сущности, «идеи», и тогда такая «форма», совсем как у Аристотеля, становится самой идеей – действующей идеей, той, которая создает феномен. Номиналисты феноменологичны в высшей степени, а судьба номинализма состоит в том, что на однозначно номиналистической точке зрения никто не останавливается: всегда впадают в ересь тотчас же, как только приступают к исследованию конкретного языкового материала. Становятся либо реалистами, либо концептуалистами. История лингвистики наполнена такими примерами.

273

Риторика как механизм смыслопорождения. Роль риторики в средневековой культуре чрезвычайно велика. Риторика давала метод работы с семантически готовым (зрелым) словом, которое отождествлялось с созданной же вещью (т.е. исходит из вещи). Текст конструируется не на основе самостоятельных слов, а из формул, готовых образных блоков текста, содержащих в себе не просто и не только смысл, но и образ (образный смысл, т.е. символ, ср. обсужденные уже выражения типа «из глубины сердца», «показать плечи», «куда глаза ведут»). Искусство автора заключалось в создании символической картины на основе подобных, вещно осознаваемых, образных последовательностей [Колесов 1989]. В непрерывности текста дискретны формулы, а не слова, самостоятельная ценность которых была открыта в XV в., и не морфемы, самостоятельная ценность которых открыта в начале XIX в., и не фонемы, которые в системе лингвистических ценностей никогда не получили бы статуса самостоятельной единицы вне концептуалистской точки зрения (от «мысли», или «идеи»), поскольку сами по себе не несут смысла.

Риторика как механизм смыслопорождения в условиях семантической неопределенности и синкретизма сначала носила чисто прикладной, «вещно» обусловленный характер подражания образцам, и только с XV в. становится собственно искусством творческого типа. Все классические тексты создаются по законам риторики сначала через личный опыт (Иларион, Кирилл Туровский), при этом формируются различные содержательные формы мысли, категории, топосы и пр. Топосы как элементы «логики здравого смысла» позволяют накапливать знания о логических операциях, которые дают новое качество на исходе Средневековья. Даже топика обладала национальным своеобразием, определяемым особенностями родного языка.

· Энтимема как способ аргументации есть отсылка к общеизвестному (что-то опущено, это катахреза),

· сорит как способ аргументации есть отсылка к понятному (что-то предполагается, это металепсис),

· пример как способ доказательства есть отсылка к типичному (что-то является главным, это эпитет) и т.п.

Ни то, ни другое, ни третье не имеют четких границ употребления или использования и потому всегда нуждаются в истолковании – тогда и конструируется новый текст, объясняющий исходный текст герменевтически. Все способы аргументации к явному становятся основанием для создания (через диалоги и тексты) и развития различных типов сложного предложения: сочинительных и подчинительных конструкций, разных типов фразового единства и пр. В русском языке соответствующие процессы происходили позже, чем на Западе, поскольку античное риторическое художество первоначально воспринималось по конкретным образцам формул и текста, а не в теории слова (риторике).

Отдаленными следствиями подобных процессов стали:

· в логике – развитие теории познания (направление к идее и от мысли),

· в искусстве слова – развитие стилистики (направление к слову и от слова).

«Риторика – это стилистика древних»

– сказано верно, но неполно. Риторика – это синкретизм идеи и слова, типично номиналистический взгляд «от вещи», потому и неприемлемый для реалистского средневекового сознания. Однако и выявление основных закономерностей естественного языка, и связанная с этим нормализация (создание норм) литературного языка также начинали развиваться на схемах традиционной риторики как на готовой парадигме достигнутого знания о сущности языка.

274

Описанные здесь преобразования никогда не происходили в стерильно чистой атмосфере общественного согласия и умственной свободы. Совсем наоборот. Традиционная точка зрения всегда вступала в конфликт с нарождающейся новой, и тогда становились возможными известные из истории нашего умственного движения столкновения по гносеологическим, идеологическим или чисто политическим основаниям; хотя противоборствующие стороны и действовали в рамках общей культурной парадигмы, но при этом развивались в разнонаправленных векторах.

Столкновения средневековых еретиков и ортодоксов отражают конфронтацию между различным пониманием ratio и logos’a. Стригольники и новгородские еретики XV в. оставались номиналистами, не приемлющими новых реалистских воззрений:

«и в ереси, и в ортодоксии всплывают перед нами одинаковые формы общения и религиозного опыта»

[Карсавин 1997, с. 4],

поскольку эпоха и культура объединяют и еретиков, и ортодоксов. Сначала возникло столкновение уходящего номинализма и развивающегося реализма, а в XVII в. (Аввакум и старообрядчество) оно повторилось как столкновение концептуализма и реализма.

Η.Ф. Федоров с грустью констатировал постоянный крен православия то влево, то вправо:

· от Феофана Прокоповича к Льву Толстому – в сторону протестантизма, и

· от Стефана Яворского к Владимиру Соловьеву – в сторону католичества [Федоров 1995, с. 22].

Основным содержанием подобных уклонений было стремление найти теорию познания, адекватную данному этапу развития мысли. Все эти конфликты – гносеологического характера; они показывают направленность либо на logos, либо на ratio. Причина уклонений понятна при учете основного признака «реалистской ментальности от слова»: происходит выбор предпочтения либо к идее (протестантизм), либо к вещи (католичество). Причина ереси заключена в нарушении гармонии лада.

Конфликты порождали конфронтацию идеологическую; главным противоречием становилось различное отношение к обществу и государству. В границах одного и того же гносеологического направления (в границах реализма) развивался, например, конфликт между иосифлянами и нестяжателями. Подобное происходило и во время русского Раскола XVII в.; это также победа обрядоверческого христианства над мистическим русским христианством, другими словами, победа государства над обществом, имевшая далеко идущие последствия в русской истории.

Сильной стороной средневекового реализма является как раз возможность двоения точек зрения. В идеологическом двоении линий рефлексии на нестяжательски общественную, направленную на «идею», и на прагматически государственническую, которая направлена на «вещь», аналитически разведены цели и методы познания; однако это же позволяло каждой из них детально разрабатывать свою собственную область, защищая ее от фанатически односторонних суждений противоположного образа мыслей. Двоение точек зрения устраняло раздвоение мысли и возможную шизоидность, присущую, например, современному сознанию, одинаково направленному и на идею, и на вещь (или одновременно на вещь и на слово, как у концептуалистов).

Политическую окраску те же конфликты получили уже в позднее время, когда возникала еще одна разграничительная черта, в идеологическом отношении особенно важная: ориентация на Запад или на собственные традиции. Уже Максим Грек пытался произвести синтез ratio и λογος’а на основе слова, но ему не удалась его реформа, поскольку подобный синтез возможен