«Языковое мышление» и методы его исследования - Георгий Петрович Щедровицкий Страница 107

«По существу, старая традиционная логика образует только фрагмент новой, да к тому же такой фрагмент, какой, с точки зрения потребностей других наук, и особенно математики, совершенно лишен значительности», — пишет Тарский [Тарский, 1948, с. 48]. Вопрос, действительно ли «новая логика» является всеобъемлющей и можно ли ее рассматривать как единое целое, мы будем обсуждать ниже. Пока нам важно выделить одну сторону всех этих утверждений, а именно: что старая аристотелева логика имела ограниченную область применения и что новая логика значительно расширила эту область.

128

См. по этому поводу [Швырев, 1959].

129

См. [Зиновьев, 1959а].

130

См. [Зиновьев, 1960а; 1960б].

131

Попытки сведения основных понятий математики к понятиям логики, предпринятые в связи с задачей обоснования математики [Frege, 1893–1903; Whitehead, Russell, 1910–1913], точно так же как и работы Д. Гильберта по формализации геометрии (см. [Гильберт, 1948]), не имеют [к этому вопросу] никакого отношения. О причинах, вызвавших как одно, так и другое, а следовательно, и об их действительном логическом значении мы будем говорить особо.

132

Это обстоятельство только наводит на подозрения относительно истинной природы самой формальной логики. Если в ее понятиях не только нельзя адекватно описать процессы мышления, совершающиеся в числах, буквенных выражениях, геометрических чертежах, математических и химических уравнениях, но и вообще не имеет смысла описывать, так как уже существующие математические, химические и др. специально-научные понятия уже решили те задачи, которые могло бы решить описание в формально-логических понятиях, то это служит веским основанием для того, чтобы сказать, что сама формальная логика не является, по-видимому, наукой о мышлении, о познании, то есть логикой в точном смысле этого слова. О всех выводах, следующих из этого соображения, мы будем подробно говорить дальше.

133

В этом отношении очень показательны рассуждения Аристотеля относительно места, пустоты, времени. Так, например, он обсуждает вопрос, может ли быть место телом, или элементом, или причиной, отвергает отождествление места с формой и пространством (Аристотель «Физика» (книга четвертая, глава вторая)) и, наконец, останавливается на определении места как границы, объемлющей тело (там же, глава четвертая). Но и при таком определении место фактически по-прежнему рассматривается как субстрат или атрибут.

Характерно, что Р. Карнап по этому поводу замечает: «Ограничение предикативными предложениями оказало также роковое влияние и на внелогическую область. Возможно, Рассел был прав, когда свел определенные ложные пути метафизики к этой ошибке логики; если каждое предложение приписывает субъекту предикат, то в основе должен даваться только субъект, абсолют; и каждое положение дела должно заключаться в том, что абсолюту полагается определенный атрибут. Вероятно, можно было бы подобным образом свести к этой ошибке всю субстанциализирующую метафизику» [Carnap, 1930, S. 18]. Но тогда откуда же взялось различение категорий у Аристотеля?

134

См. по этому поводу рассуждения Аристотеля о том, что есть число и вообще количество, является ли число свойством вещи, или ее сущностью, или формой (см. Аристотель «Метафизика» (книга первая, главы 5 и 9)).

135

См. [Меншуткин, 1937 (Гл. I. Происхождение химии)].

136

См. [Категории, 1а25-2а10].

137

Весьма характерны рассуждения по этому поводу ученого XIX века. Сначала он приводит слова автора «Категорий». Аристотель говорит: «Из сказанного без какой-либо связи каждое означает…» [Категории, 1а25] — [далее] следует перечисление категорий. А затем дает свои комментарии: «Таким образом, Аристотель имел в виду классифицировать отдельные слова… [Примеч. 2)]. Считать категории грамматическим делением… нельзя без некоторых оговорок. Категории не относятся к логике, потому что не пригодны ни для какой логической цели. Но и к грамматике они относятся лишь постольку, поскольку касаются слов. Они не относятся к грамматике, поскольку она изучает отдельные функции слов в предложении. Единицей в грамматике в этом смысле является предложение, синтаксическое сочетание слов; Аристотель же ясно говорит, что имеет дело со словами вне синтаксической связи, с отдельными словами не в их отношениях к другим частям предложения, а в их отношениях к вещам. При сколько-нибудь строгом разграничении областей грамматики и логики категории нельзя будет отнести ни к той, ни к другой; однако грамматика присвоила их себе для обозначения известных частей предложения; у нее на это, впрочем, не больше прав, чем у логики. На самом деле категории составляют предмет специального исследования, по преимуществу онтологического…» [Минто, 1902, с. 80–81].

138

implicite (лат.) — скрытно, неявно. Примеч. ред.

139

«По своему формальному содержанию всякое суждение выступает прежде всего как мысль, имеющая атрибутивный характер, т. е. как мысль, в которой отражается принадлежность или непринадлежность признака предмету» [Таванец, 1955, с. 19].

«Представители логики отношений обычно указывают как на факт ограниченности аристотелевой логики на то обстоятельство, что она (аристотелевская или классическая логика) рассматривала лишь суждения (и, соответственно, умозаключения) принадлежности, составляющие якобы лишь один частный вид вcех суждений вообще. Сводя все суждения к типу: S есть Р, она игнорировала широкий класс суждений об отношениях (А причина Б и пр.). Логика же отношений в схеме aRb охватывает все виды суждений (и, соответственно, умозаключений). Поэтому она, утверждают ее представители, является более широкой наукой о формах мысли и включает в себя прежнюю логику с ее суждениями принадлежности и силлогизмами лишь как частный случай. Однако что значит, что аристотелевская логика рассматривала лишь суждения принадлежности? На самом деле суждения принадлежности в понимании классической логики вовсе не составляют лишь частного вида суждений. Наоборот, таковыми являются все суждения вообще (по крайней мере, категорические), в том числе и так называемые суждения об отношениях (типа aRb)» [Войшвилло, 1953, с. 140–141]. И в другом месте: «Основное отношение, выраженное во всяком суждении, есть отношение принадлежности чего-либо (качества, свойства, состояния, отношения или признака вообще) предмету, то есть атрибутивное отношение (поскольку в качестве истины утверждать о предмете можно только то, что принадлежит самому предмету). Именно в атрибутивном отношении и выражается предметный характер суждения» [там же, с. 138]. По-видимому, Войшвилло искренне считает, что в предложении «книга лежит на столе» свойство лежать на столе есть атрибут книги и что оно принадлежит самой книге. Но вряд ли кто-нибудь еще согласится с этим.

140

Это обстоятельство