Смутное время - Николай Иванович Костомаров Страница 94

службе у Димитрия; там было их несколько сот в одной улице; да и в соседних улицах помещались поляки. Многие, не веря грозящим предзнаменованиям, спокойно спали. На них напали поодиночке, не давши им сойтись вместе. «Великий государь, – кричали им, – приказывает у вас взять оружие». За это обещали полякам пощаду. Поляки отдавали им оружие. Тогда чернь рассекала их пополам, распарывала им животы, отсекала руки и ноги, выкалывала глаза, обрезывала уши и ноздри, замучивала их до смерти, а потом ругалась над их трупами: привязывали к столбам, к столам, ставили и клали для своей забавы в смешные положения. Другие поляки, увидавши, что москвичи не милуют тех, которые им сдаются добровольно, стали защищаться и доставались на убой не иначе, как положивши несколько человек. В числе десяти офицеров Димитриева польского войска погиб и Борша, оставивший дневник Димитриева похода в Москву: он пал с оружием, застреленный в сенях чужого дома, куда убежал из своего[448]. Старуха Тарлова, старостина сохачевская, спряталась на чердак в своей квартире со слугами, а сын ее вместе с Самуилом Баллем стал было обороняться. Москвичи требовали выдачи оружия. Те было послушались, но только что Балль отдал свое оружие, как толпа бросилась на него и изрубила в куски. Молодой Тарло, видя, что сдача не поможет, стал обороняться и остался жив, потому что додержался до тех пор, пока бояре не разогнали народ.

Охмеленная кровью, толпа москвичей всякого возраста, возбуждаемая набатным звоном, бегала по улицам и неистово кричала: «Бей, режь, бей, режь литву! Перенимай, не допускай до Кремля. Они хотели царя и бояр извести!» Впереди были отчаянные сорвиголовы, прежние разбойники, убийцы, воры, получившие теперь свободу и право вдоволь делать то, к чему располагала их натура; опачканные кровью, с обнаженными ножами, дубьем, рогатинами, они одним видом своим наводили страх и омерзение[449].

Рассказывают, что один поляк, человек зажиточный, пробужденный тревогой, вскочил с постели, убежал в погреб и зарылся в песок. У него в руках был кошелек с сотнею золотых монет. Москвичи напали на дом его, изрубили прислугу, искали хозяина, забрались в погреб и увидали голову поляка из кучи песку. Тот бросил им кошелек с деньгами, божился, что не сделал ничего ни против царя, ни против земли Русской, и просил не убивать его, а отвести в Кремль: там он оправдается, если в чем-нибудь его подозревают. Поляк не знал, в чем дело, слышал, что москвичи обвиняют поляков в злоумышлении на царя, и думал найти защиту в царе, не воображая, что царя нет уже на свете. Ему обещали, вывели и повели в Кремль, вероятно, так же, как и поляк, не зная, что сделалось с царем. На беду его, встречается другая толпа москвичей; увидали они поляка и закричали: «Бей его, б…… сына!» Поляк был не из храброго десятка – упал к ногам их и вопил: «Помилуйте, не убивайте ради Христа, ради Пресвятой Девы Марии, ради святого Николая Чудотворца!» Но в ответ на эти вопли один москвич ударил его саблею. Поляк, истекая кровью, вырвался и опять упал на землю и кричал: «Москвичи! Вы называетесь христиане, в Бога верите, – окажите христианское милосердие над невинным! У меня жена, дети в Польше, пощадите меня!» Москвичи было остановились, но тут, на беду его, пробегала другая толпа и, завидя плачевную сцену, с ожесточением напала на него и изрубила[450].

Шуйский и его соумышленники до самого полудня бегали по городу, разгоняли народ и спасали поляков. На Покровке случилось им напасть на один осажденный черным народом дом; они разогнали толпу, целовали крест во уверение, что поляков не будут истреблять, когда они положат оружие. Шуйский в знак примирения обнял и поцеловался с поляком, которого выслали его земляки из своей осады[451]. В видах Шуйского вовсе не было истреблять гостей: он направил народ на них только для того, чтоб помешать народу подать помощь царю в Кремле и убийством поляков, любимых Димитрием, сделать москвичей вообще соучастниками убийства Димитрия, дать вид делу, что низвержение и смерть царя есть дело общее, земское, всенародное. Но когда Димитрия не было уже на свете, он искренно спасал поляков, чтобы после иметь перед польским правительством оправдание и отклонить мщение Речи Посполитой.

Вместе с приехавшими поляками и их слугами пострадали иностранные купцы, заехавшие в Москву с целью нажиться посредством торговли по случаю свадебного торжества. Приехавшие итальянцы и немцы были ограблены и потеряли свое имущество, кроме того что еще прежде набрали у них ко двору на большие суммы и после не заплатили, потому что не хотели отвечать за вора[452].

Обезображенные тела не убирались целый день. Лужи крови стояли на улицах. Люди гуляли и веселились, дрались за добычу, продавали ее. Этот день для многих был днем великого благополучия. Иные до того времени были совсем нищие, а теперь набрали денег, мехов, золотых вещей, жемчугу, богатых одежд. Пьяные хвастались и кричали: «Нет на свете сильнее и грознее московского народа! Целый свет нас не одолеет! Нашему народу счету нет! Теперь пусть все перед нами молчат, кланяются нам, в ногах у нас валяются!» – «Да, – говорили потихоньку слышавшие эти похвалки немцы, – вы храбры и мужественны; когда вас сотня идет на пять человек, тогда вы совершаете великие дела и получаете большую честь, особенно когда ваши неприятели лежат на постели в теплой комнате!»[453] Ночью настала такая тишина, что, казалось, живой души в городе не было[454]. Москва опомнилась. Убийцы, пропивши часть имущества, награбленного у замученных поляков, лежали мертвецки пьяные. Но не все жители были с одинаковыми чувствами; иные приложили руки к душегубству над поляками потому, что думали, что идут защищать царя и бояр, как вдруг узнали, что царя убили не поляки, а бояре, и теперь остолбенели от ужаса и недоразумения. Другие не участвовали в убийстве; были даже такие, что спасали поляков от злобы своих соотечественников. Один из Мнишеков, Ян Мнишек, брат Юрия, староста красноставский, обязан жизнью своему хозяину, который спрятал его.

На другой день стали отвозить тела за город: там хоронили их без гробов, без христианских обрядов; одних сваливали в глубокие могилы, других бросали в болото и заваливали навозом; тех, которые лежали неподалеку от Москвы-реки, стаскивали в воду.

Число погибших поляков одни считают более четырех сот (388 по именному списку, и сверх того были слуги, которые не вошли в список)[455]. И москвичей погибло столько же, а может быть,