Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская Страница 74

губернскую канцелярию для гражданского сыска и наказания с заключением: «Ежели он, богохульник и иконоборец о своем согрешении истинно и не лестно Господу Богу покаяния приносит ради единаго прощения своих богохульных беззаконий, а не ради избежания казни знания гражданский, то его разрешить благословением, а по гражданским правам и по правилам свободным его учинить от казни нельзя» (л. 14–14об.). В Сибирской губернской канцелярии 85-летний Михайла Антипьев, однако, никаких показаний дать уже не мог «за великою его старостию, и дряхлостию, и за тяшкою болезнию, что и движения никакого не имел», так он и умер под караулом в ночь на 17 октября 1748 г., перед смертью не исповедавшись и не причастившись (л. 28).

В 1730-х гг. обнаружилось иконоборство в Туле, и иконоборцем оказался тоже глубокий старец. Судя по доношению 1734 г. канцеляриста тульской оружейной конторы Шелашникова, 80-летний кузнец Леонтий Ложников пришел в дом доносчика, когда тульский копиист Хлебников читал вслух книгу Бытие. «Хлебников стал говорить Ложникову: «Вы де образов честных не почитаете и им не кланяетесь, видишь ли де и в прежнем законе образы почитать велено...» И оной-де Ложников встал из-за стола и, взглянув на имеющиеся в доме ево (Шелашникова. — Е. С.) честные иконы, и стал их поносить ругательски и бранить матерно, и называл иконы идолами... и сказывал: «За что их почитать, оные де иконы — дело рук человеческих, он де и сам лучче их»{849}. Многочисленные свидетели подтвердили, что Леонтий Ложников действительно такие слова про иконы произнес, но Леонтий от всего отрекался, ссылаясь на пьянство. Так же как и Михайла Антипьев, Л. Ф. Ложников не выдержал испытаний и умер под арестом в сентябре 1735 г. Его единомышленников в Туле сыскать так и не удалось.

К 1745–1746 гг. относится еще одно астраханское дело, содержащее сведения об организации на Каспии некоего скита. Обвинение пало прежде всего на иеромонаха Ипполита и монахов Геласия, Иллария и Малахия, осенью 1745 г. бежавших из астраханских Спасского и Ивановского монастырей. Указы об их поимке были разосланы Синодом по всем епархиям, однако лишь 15 июня 1746 г. астраханский епископ донес, что из бегов вернулся и был допрошен только иеромонах Ипполит. Расспросные речи Ипполита, присланные в Синод{850}, являются единственным источником, позволяющим судить о взглядах и судьбе монахов-беглецов. По свидетельству Ипполита, Илларий, Малахий и Геласий до побега «неоднократно приходили к нему в келлию, дабы он отдалился от миру с ними на уединение, подговаривали». К побегу была приготовлена «морская росшива», которую купили в Астрахани работные люди — яицкий казак Анисим да работные Осип и Иван, отправившиеся вместе с монахами. Спустившись к Каспию, ехали по морю и «заехали для жилища за Яик Гурьев городок верст с тысящу», где, вырыв землянку, перезимовали. По словам Ипполита, якобы только в это время он «присмотрел» во взглядах своих сотоварищей «весьма немалой раскол. А именно стали первее говорить, что якобы церкви святыя и на них водруженные кресты несправедливыя, и в них служителей церковных начали хулить и ругать неподобно, а потом уже и иконам святым писаным на дцах по краске начали не покланяться и ево (Ипполита. — Е. С.) стали к тому же расколу принуждать». Произошел разлад, и Ипполита прогнали и «трапезовать с ним вообще не стали», а он вынужден был пристать к «звероловщикам» и вернуться в Астрахань. По словам Ипполита, «означенные монахи и работные люди, всего 6 человек, имели намерение ехать за море, а в какое место — того ему, иеромонаху, за объявленною ссорою не объявили». Более документов о каспийском ските найти не удалось. В деле, таким образом, осталось немало неясных вопросов. Прежде всего не известны истоки формирования «вольномыслия» астраханских иноков — действительно ли их антицерковные и иконоборческие настроения родились только после побега из помыслов об уединении?{851} Какова была роль в этом «общежительстве» работных людей? На каких основах строили беглецы свое существование? Нет сведений и о том, что карающая десница церкви настигла астраханских иконоборцев-еретиков.

Во второй половине XVIII в. власти Российской империи пошли на известную либерализацию в отношении различных религиозных течений — от старообрядческих до сочувствовавших идеям Реформации. Вероятно, реже стали писаться и доносы на иконоборцев и прочих «еретиков» (таких дел уже почти не возникало в столицах){852}.

В 1760-е гг. место разрозненных кружков искателей Божьей правды и толкователей Писания заняло, открыто заявив о себе, движение (или два независимых течения?), которому были уготованы длинная история и необычная судьба. Этим было «духовное христианство» (соответственно течения «духоборчества» и «молоканства»). Примечательно, что уже первые расследования Синода и Тайной экспедиции 1760-х гг. о «раскольниках, отступивших от православной веры» вскрыли три очага «церковных противников» в Тамбовской и Воронежской епархиях и этих «противников» насчитывалось там более 200 человек{853}. Затем духоборческие и молоканские группы начали обнаруживаться на Украине{854}, на Дону{855}, по всей Новороссии, в Поволжье{856}. В 1790-е гг. распространение духоборчества и молоканства приобрело уже необратимые последствия{857}.

При заметных совпадениях с аргументацией своих предшественников — «церковных противников» и вольнодумцев первой половины XVIII в. — духоборцы и молокане в 1760—1780-х гг. организуются как конфессиональные общности; на смену «разномыслию» приходит «учение»{858}. Важным показателем институализации групп становятся довольно однообразные, наполненные одинаковыми суждениями расспросные речи приверженцев новообразовавшихся течений.

Продолжали объявляться во второй половине XVIII в. недовольные православной обрядностью и ищущие собственного религиозного пути и вне новых конфессий. Можно предположить, что толчком для «сумнений» этих людей могла стать старообрядческая или духоборческая пропаганда. Так, в 1767 г. приходской священник села Борщева Коломенской епархии донес, что местный староста Стефан Григорьев и его брат Андрей на Пасху при целовании креста не только перекрестились по-старообрядчески двуперстно, но и превзошли значительно пределы старообрядческих нападок на господствующую церковь, говоря: «На земле-де нет церкви, которой бы надлежит им кланятися, а хотя-де церкви на земле и есть, да не можно их назвать церквами, они-де ваши обжоры, да и иконам писанным на деках, которые в церквах ваших имеются, кланятися не должно, понеже сребро и злато — дело рук челевеческих, священническое облачение — то есть ризы, называли женскими телогреями, а стихари сарафанами». Дальнейшие розыскания по делу братьев Григорьевых неизвестны{859}.

В 1774 или в 1775 г. в Тайную канцелярию поступил донос на Чугуевского однодворца Ефима Пирожкова. Приходской священник и жена Пирожкова сообщали, что «Ефим к церкви никогда не ходит, а при том говорит хульные слова на Бога