Российские солдаты-мусульмане в германском плену в годы Первой мировой войны (1914–1920) - Искандер Аязович Гилязов Страница 73

Турцию. Турецкий министр обещал, что это будет после войны, на что выступающий крикнул в сердцах: «Но у войны не видно конца!» Назым-бей пытался убедить собравшихся в том, что турки не только хотят опереться на них в беде, а обращаются к ним из симпатии, хотят объединиться с татарами, так как оба народа происходят из общей родины-колыбели. «Когда Назым-бей понял, что войти в доверие этих людей не так уж и легко, он почти агрессивно сказал: „Пойдём!“», — отмечал Себастьян Бек. Унтер-офицеры, с которыми турецкий министр отдельно провёл такую же беседу, довольно сдержанно выслушали его предложение поселиться в Анатолии «хотя бы на время войны». Назым-бей, «увидев безрезультатность своих стараний», сделал вывод, что «никакая степень религиозности, дипломатия или политика не играют здесь роль, здесь речь идёт исключительно о семейных связях»[733]. Можно полагать, что для подобного обращения была выбрана не та публика, состоявшая из образованной части военнопленных, унтер-офицеров, которые по вполне понятным причинам не приняли предложение переселиться в Турции крестьянами. Здесь следует обратить внимание на то, что в своём обращении Назым-бей ни единым словом не упомянул о «джихаде». Получается, что речь турецкого министра противоречила немецкой пропаганде?

Наблюдения и оценки результативности пропаганды со стороны немецкого руководства, особенно комендатуры лагерей являются, понятно, исключительно субъективными — участники этого процесса не могли иначе размышлять о своей собственной работе. Однако если считать показателем проделанной работы только «хорошее настроение» или же «дружеское отношение к Германии или Османской империи», то тогда, бесспорно, можно оценивать все усилия по «перевоспитанию» мусульманских военнопленных в годы войны напрасными — «хорошего настроения» военнопленных можно было добиться даже лучшим материальным обеспечением, а «дружеское отношение» к Германии или Турции у многих, особенно образованных военнопленных, в той или иной степени наблюдалось и до войны. Результаты пропаганды должны были быть, естественно, более осязаемыми, более конкретными. И это в определённой степени проявлялось в готовности части военнопленных принять участие в военных действиях, в «священной войне» против стран Антанты.

Контрпропаганда в Вайнбергском лагере. Причину малой эффективности агитации комендант и пропагандисты видели также в контрпропаганде, особенно со стороны русских, евреев и поляков, служивших в лагере переводчиками и врачами, из-за чего они постепенно были отправлены в другие лагеря. То, что после удаления из лагеря «вредных для пропаганды русских православных врачей», внутренняя атмосфера в лагере значительно изменилась в положительную сторону, констатировал комендант лагеря фон Альт-Штеттенхайм[734].

По мнению заменившего фон Альт-Штеттенхайма на посту коменданта Бёлау, особую угрозу успешному ходу пропаганды представляли грузины. Будучи переводчиками, они будто бы отговаривали татар от участия в войне на стороне Турции, «распространяли слухи о том, что только один факт пребывания в пропагандистском лагере станет основанием для преследований их самих и их семей в России после войны, о том, что отчёты нашего Генерального штаба (о положении на фронте) фальшивы, что Варшава вновь занята русскими войсками, пали Дарданеллы и т. п.».

Он заметил, что вследствие таких слухов «настроение мусульман стало подавленным», «целый ряд людей, которые, по их словам, здесь вообще-то чувствуют себя очень хорошо и работают в художественных мастерских, стали просить о переводе в другой лагерь. Некоторые даже не решаются отправлять домой фотографии, чтобы в России не знали, как хорошо их здесь содержат»[735]. Всё это, по мнению коменданта, негативно влияло на отношение военнопленных к «джихаду», и осенью 1915 г. численность желающих принять участие в «священной войне» уменьшилась в разы.

Красноречиво описывал «вредное влияние» на мусульман грузинских военнопленных Н. Рамазанов. Как он отмечал в своём сообщении в комендатуру от 2 ноября 1915 г., «как уроженец Кавказа[736], имеющий общие интересы с ними и желающий узнать от них как можно больше», он часто встречался и беседовал с грузинами. И вот что он извлёк от этих встреч: «Грузины вместе с находящимися в лагере в настоящее время французами собирались и создавали тем самым враждебные и противостоящие исламу группы, тем самым как бы подчёркивая, что они не хотят иметь ничего общего с размещёнными в лагере мусульманами». А их «враждебная деятельность» заключалась, по мнению Рамазанова, в распространении слухов о том, что в Германии наступает голод, что скоро русские придут в Берлин — «всё в духе какой-либо русской газеты», и все эти «выдуманные истории» они пытались распространить в лагере. Н. Рамазанов оценивал деятельность грузинских военнопленных как «исключительно вредную, поддерживающую вражеские интересы».

Сложившаяся ситуация вызывала удивление у Н. Рамазанова. В самой России, по его наблюдению, «если оренбургские, уфимские или происходящие из других губерний татары где-либо случайно встречались с грузинами, то они постоянно общались друг с другом дружелюбно», а в лагере складывалась совсем иная атмосфера. Исходя из сказанного, Н. Рамазанов предлагал незамедлительно изолировать грузинских военнопленных, потому что «в ином случае вся пропаганда окажется пустой и ненужной»[737].

Похожую позицию занимал и Бёлау, который неоднократно указывал в отчётах о необходимости переселения грузин в другой лагерь, а на освободившиеся места поселить татар, взятых в плен в последних боях, «которые могли бы рассказать об отступлении русских войск и о внутриполитических отношениях в России». На конец ноября 1915 г., по сведениям коменданта, в лагере находилось 1467 грузинских военнопленных, число татарских составляло 10 446. Бёлау видел противоречие уже в том, что грузины являлись православными, а татары мусульманами, что грузины, «как древний культурный народ, ставят себя выше татар и кичатся этим», и к тому же грузины вряд ли могут стать объектом пропаганды, потому что они испытывают страх перед «русской местью» и «не желают ничего знать о Турции, так как в последние столетия ощущали сильный гнёт с её стороны»[738].

В результате, к середине декабря 1915 г. из Вайнбергского лагеря были вывезены последние грузины, большинство из них было сконцентрировано в лагере Заган[739].

Вредным с точки зрения пропаганды Бёлау считал и нахождение в Вайнбергском лагере евреев, которые работали врачами или переводчиками. На 16 октября 1915 г. этих, по словам коменданта, «ненадёжных элементов» насчитывалось здесь 27, причём 14 из них комендант назвал вообще «ненужными» и предложил постепенно заменить оставшихся в лагере евреев «немецкими колонистами, служащими в русской армии»[740].

Так лагерь постепенно «очищался» от «вредных немусульманских элементов». Устранение «грузинской контрпропаганды» показало свой результат, о чём сообщил Бёлау в отчёте от 12 января 1916 г.: о своём желании принять участие в «джихаде» заявили 1000 человек, и, по мнению коменданта, в ближайшие недели их число возрастёт ещё на 600 человек[741].

Однако «вредными» для осуществления пропаганды оказались не только «немусульманские элементы».