Российские солдаты-мусульмане в германском плену в годы Первой мировой войны (1914–1920) - Искандер Аязович Гилязов Страница 49

друзьями. Здесь он и встретился с Г. Ибрагимом, который рекомендовал ему поработать с мусульманскими военнопленными. «Я остался здесь, вновь прервал свою учёбу, чтобы оказать содействие в работе с мусульманскими военнопленными, усилить их религиозные и национальные чувства, обострить их враждебное чувство и чувство мести по отношению к России, короче говоря, чтобы они получили чисто мусульманское и турецкое воспитание», — так объяснял Идриси своё намерение остаться в Германии.

И вот теперь, по истечении 7 месяцев «неустанных трудов», когда, по словам Г. Идриси, его «самопожертвование» принесло большой успех, вновь обнаружились «интриги известного Али Ризы и целого ряда неизвестных мне личностей, которых он подговорил». В результате турецкое посольство даже получило предписание, чтобы оно в Берлине ходатайствовало о недопущении Г. Идриси к работе с военнопленными.

В связи со всем вышеизложенным Г. Идриси и просил помощи у самого султана, с учётом большой важности работы с мусульманскими военнопленными, представляющими «огромное поле деятельности ради нашего будущего». Идриси обращался к султану: «вы четыре года были моим наставником, а я навечно являюсь вашим духовным сыном, и вы хорошо меня знаете, и знаете также обо всех моих стараниях ради спасения ислама и тюркского мира, каким настоящим мусульманином я являюсь», и настойчиво просил его переговорить с Энвером-пашой, о том, «кто я есть», и дать указания Военному министерству и посольству, чтобы они далее не чинили препятствий ему в работе с военнопленными в Германии.

В нашем распоряжении нет сведений о личном вмешательстве турецкого султана в судьбу Г. Идриси, но, как известно, он продолжил свою работу в Вайнбергском лагере, хотя, можно полагать, не всё было однозначно в его дальнейшей деятельности: уже после отправки упомянутого письма, 22 сентября 1916 г., турецкое посольство в письме германскому Военному министерству официально приветствовало исполнение Г. Идриси обязанностей переводчика коменданта, но одновременно «турецкое посольство не желало его использования в религиозных мероприятиях», дипломатично объясняя это тем, что они будут проводиться с участием имама Хурматуллы[483].

Это имя встречалось в документах и раньше — Хурматулла, уроженец Пермской губернии, который, по словам Х. Козака, «уже давние годы не имеет никакой связи с родиной» и на 8 июля уже 14 дней находился в лагере. Его кандидатура также была принята с осторожностью и вызывала некоторые вопросы. Был послан запрос и в посольство в Стамбул. Выяснилось, что он долгое время провёл в путешествиях, побывал в Индии, проработал в Медине, обладает высоким авторитетом среди верующих. Но в справке из немецкого посольства было отмечено, что он «педантично религиозен и всячески избегает участия в политической пропаганде», и выражено мнение, что он, скорее всего, будет ограничиваться исключительно своими обязанностями имама[484].

В Министерстве иностранных дел прибытие Хурматуллы в качестве имама приветствовали, и 29 июля 1916 г. даже возникло предложение, что с его появлением Г. Идриси вообще может прекратить свою деятельность в «татарском лагере» и работать исключительно как сотрудник СИпВ[485]. Любопытно, что в сохранившихся документах позднее имя Хурматуллы встречается очень редко: 22 сентября 1916 г. он в качестве имама был упомянут в одном из документов Военного министерства[486], а в октябре 1918 г. его имя появилось в связи с предстоящим отъездом в Россию по разрешению Военного министерства 15 военнопленных татар — именно Хурматулла сопровождал их в пути до Киева, откуда они должны были ехать дальше в Туркестан[487].

Известно также, что Г. Идриси из лагеря никуда не ушёл. По-видимому, предупреждение из посольства оказалось правильным, и Хурматулла всё-таки оказался больше духовным лицом, а не политическим пропагандистом. Более того, поскольку он не проявил себя на политическом поприще, 5 сентября 1918 г. в Инспекции лагерей военнопленных уже возникла идея о замене его самого на посту имама на А. Мустакимова или доктора Сибгатуллу[488]. А 3 октября в Военном министерстве была составлена справка на Хурматуллу, Сибгатуллу и Мустакимова[489]. Про Хурматуллу было сказано, что он был лагерным муллой, но оказался ненадёжным, а на его место Г. Идриси предложил А. Нагима, учителя одного из стамбульских медресе. Одна из рукописных резолюций на документе жёстко гласила (подпись автора неразборчива): «Хурматулла должен уехать в Россию. Об обмене не может быть и речи». Поэтому, видимо, Хурматулла, утративший доверие немецких чиновников, в октябре и отправился сопровождать военнопленных в Россию.

Агитаторами в Вайнбергском лагере также работали, начиная с февраля 1915 г., сотрудники СИпВ Захид Эфендиев, Шамиль Сафаров и Мухаммед Казаков[490]. Скажем о них несколько подробнее.

Захид Эфендиев и Шамиль Сафаров, согласно справки М. фон Оппенхайма от 4 февраля 1915 г.[491], были предложены в качестве пропагандистов для работы в лагерях военнопленных индийским комитетом[492]и турецким посольством в Берлине. З. Эфендиев, по его словам, был родом из г. Шуша на Кавказе и уже давно проживал в Лейпциге, занимаясь торговлей мехами. «Он является особенно хорошим знатоком тюрко-татарского языка, в том числе хорошо владеет и литературным языком», — отмечал М. фон Оппенхайм. Однако если мы вспомним, насколько «хорошо» он был знаком с положением мусульманского населения России, что подтверждают его «Меморандум» и разного рода «Инструкции», возникает вопрос, насколько компетентно было его мнение о знании тюрко-татарского языка З. Эфендиевым? Правда, о жизни З. Эфендиева есть факт, который реально сближал его с поволжскими татарами: в канун Первой мировой войны в татарской газете «Тормыш», издававшейся в Уфе, регулярно появлялась реклама лейпцигской фирмы Эфендиева и Мусина. В этой рекламе российские татарские предприниматели призывались устанавливать прямые контакты с европейскими партнёрами. Из рекламы следовало, что фирма торговала мехами и кожей, сырьё получала из России, а в Россию предлагала на продажу самые разнообразные американские и европейские товары, делая особенный акцент на оборудовании для типографий[493]. Так что, если учесть, что партнёром по фирме у З. Эфендиева являлся татарин Салим Мусин, и он имел прямые коммерческие связи с татарскими предпринимателями в России, то вполне можно предполагать, что первый в какой-то степени владел и татарским языком.

Ш. Сафаров, как сообщал в цитированном выше документе М. фон Оппенхайм, был уроженцем г. Нуха (ныне г. Шеки в Азербайджане), являлся студентом политехникума в г. Кётене и некоторое время работал у З. Эфендиева. «Первый из них может быть принят во внимание для работы с военнопленными из мусульманской России (Казань и др.), второй — с собственно кавказскими военнопленными», — писал дипломат и предлагал пригласить их для беседы в МИД и подготовить соответствующие документы, в том числе и разрешение посещать лагеря для военнопленных.

Уже на следующий день Х. Козак сообщал