Российские солдаты-мусульмане в германском плену в годы Первой мировой войны (1914–1920) - Искандер Аязович Гилязов Страница 29

в СВЯ содержалась просьба уточнить, на каком из двух языков написано письмо — на урду или киргизском (обратим внимание, какая необычная пара получилась! — И. Г., Л. Г.). Или же в запросе из штаба 6-го армейского корпуса от 23 апреля 1915 г. содержится предположение, что отправленное письмо написано на одном из «негритянских языков»[323]. Поразительную «эрудицию» демонстрировали порой отправители и относительно татарских писем. Так, 1 февраля 1916 г. капитан Шотт из лагеря Эбенберг-Ландау (Пфальц) направил в СВЯ открытку «с турецкими письменными знаками» и заметил при этом: «По данным одного господина, который ранее работал в нашем учреждении, речь здесь идёт о татарском диалекте, на котором говорят в районе Нижнего Новгорода»[324].

Посмотрим подробнее, как обстояло дело с письмами из плена, написанными на татарском языке. Самая большая сложность для всех сторон — и для отправителей, и для проверяющих германских служб — состояла в том, что в Германии в то время не было квалифицированных (или даже отчасти квалифицированных) кадров, которые были бы в состоянии разобраться с татарскими текстами. Письма на татарском языке, судя по материалам архива, стали приходить для перевода в Берлинский университет примерно с начала февраля 1915 г. Но что с ними делать, в Семинаре просто-напросто не знали. Все письма, которые направлялись из лагерей в СВЯ, просматривал вначале секретарь и делал пометку карандашом, кому или куда отправить для перевода то или иное письмо. Так вот, с февраля 1915 г. запросы о письмах на татарском языке содержат либо отметку со знаком вопроса (т. е. секретарь не знал, куда его направить), либо же пометку «обратно» (т. е. письмо возвращалось в лагерь без перевода). Так происходило вплоть до августа 1915 г. (!) Можно только гадать, что происходило с возвращёнными письмами — скорее всего, они никуда не направлялись, поскольку не было никакой информации об их содержании…

Всё-таки постепенно и в деле проверки корреспонденции мусульманских военнопленных было найдено решение. С начала августа 1915 г. все присланные в СВЯ письма на татарском языке, стали отправляться в СИпВ — впервые такая пометка на запросе в СВЯ была сделана 6 августа 1915 г.[325]Практически прошёл год с начала войны и более полугода как были созданы лагеря мусульманских военнопленных, а некий порядок с проверкой писем установился только сейчас… По-видимому, было взято во внимание то, что в СИпВ имелись кадры пропагандистов-переводчиков, владевшие татарским языком. Понятно, однако, что такой порядок действий лишь усложнял громоздкую схему проверки корреспонденции на татарском языке.

Так продолжалось до февраля 1916 г. — татарские письма дополнительно отправлялись в СИпВ. Однако 16 февраля 1916 г. при составлении подробной справки о работающих с письмами переводчиках директор СВЯ Захау отметил, что письма на татарском языке переводят сотрудники СИпВ, после чего выражение «Служба информации по Востоку» было зачёркнуто, вместо него поставлено имя «Бедри». «Бедри» — это Бадретдин Камалетдинович Сейфульмулюков (в немецкой документации чаще всего Бедри Кемаледдин[326]) — личность для данной книги очень значимая, поэтому скажем о нём несколько подробнее.

Родился Бедри Кемаледдин 22 мая 1896 г. в Казалинске в семье купца. Начальное образование получил в Оренбурге. По некоторым данным в 1907 г., по другим — в 1910 г. вместе с Галимджаном Идриси уехал в Стамбул, где обучался в Султанском колледже Галатасарай. Закончив учёбу в Турции, в августе 1915 г. переехал в Берлин и в октябре 1916 г. начал обучение стоматологии в Берлинском университете. Имел турецкое гражданство, хотя связей со своей родиной не порывал. Результатом учёбы стала диссертация, защищённая в 1921 г. на тему «Зубы у татар. Одентологическое и краниологическое исследование»[327]. С апреля 1918 г. до февраля 1925 г. являлся лектором татарского языка при Семинаре по восточным языкам Берлинского университета, хотя директор СВЯ Эдуард Захау отмечал в одной из своих справок, что Бедри Кемаледдин оказывал помощь Семинару с марта 1916 г. «в работе с различными татарскими письменными текстами»[328]. Под этими текстами явно имеются в виду письма военнопленных. Бедри Кемаледдин впоследствии играл большую роль в работе «Общества поддержки российско-мусульманских студентов». В 1925 г. якобы с целью отпуска он отправился в Ташкент, дальнейшая его судьба неизвестна[329].

В деле перлюстрации корреспонденции мусульманских военнопленных в СВЯ Бедри Кемаледдин вряд ли играл ведущую роль, скорее всего, его функции были вспомогательными — всё-таки он ещё сравнительно недавно переехал в Германию и вряд ли его знания немецкого языка на тот момент были полными. Эту роль стал исполнять исследователь куда более известный — на тот момент библиотекарь, впоследствии профессор Готтхольд Вайль.[330]По-видимому, именно в работе с письмами военнопленных Г. Вайль совершенствовал своё знание татарского языка, который он начал преподавать в Берлинском университете вместе с Бедри Кемаледдином. С 4 марта 1916 г. в запросах из лагерей по поводу перевода татарских писем уже отмечено, что письма передаются Готтхольду Вайлю. Фактически до конца Первой мировой войны, все письма на татарском языке, которые приходили в СВЯ, переводил именно этот человек. Кроме писем, ему приходилось давать справки о книгах, журналах, газетах, дневниках, которые администрация лагерей находила у военнопленных (в случае «положительной» оценки их содержания, они возвращались владельцам)[331]. Случались в этой работе и поистине «авральные» ситуации, например, 17 июля 1916 г. комендатура лагеря Ван отправила в СВЯ одновременно 168 писем военнопленных, из них 56 — на литовском, 44 — на татарском, 22 — на латышском языках[332].

На протяжении 1916–1917 гг. работа по переводу писем военнопленных сотрудниками Семинара по восточным языкам Берлинского университета становилась всё более интенсивной и сопряжённой со многими дополнительными трудностями. Это нашло конкретное отражение в письме, отправленном от имени директора Семинара Эдуарда Захау в Генеральный штаб 4 апреля 1917 г.[333]Автор сообщал, что количество писем из лагерей за последнее время возросло многократно. В семинаре по его сведениям осуществлялся перевод с 44 языков (!), а письма присылались сюда более чем из 100 лагерей военнопленных, в некоторые дни их бывало до 1000. Потому руководство Семинара отмечало, что «мы не можем полностью удовлетворять всем требованиям. Даже чисто механическая работа (клеить, ставить печати, считать, приводить в порядок) занимает немало времени». Опираясь на вышесказанное, директор СВЯ просил прикомандировать ещё людей из военных для помощи Семинару.

Судя по всему, написанию этого письма предшествовала немалая подготовительная работа, и были осуществлены скрупулёзные подсчёты. Приведём наиболее важные сведения из этих подготовительных материалов: в СВЯ был составлен полный список лагерей, из которых поступали письма военнопленных, всего их в списке 94 (хотя директор в своём письме и говорит о «более чем 100» лагерях). Отметим, что два «пропагандистских» лагеря под Вюнсдорфом в