Политические проекты поздних славянофилов - Мария Дмитриевна Марей Страница 27

Вместо заключения:

общее и особенное

в идеях поздних славянофилов

С самого момента своего возникновения славянофильство было сложным, активно развивавшимся учением, и потому часто внутренне противоречивым. Оно реагировало на общественные изменения, и его невозможно изучать в отрыве от того, как менялось само общество. Славянофильство не было голой теорией, оно исходило (или пыталось исходить) из истории русского народа, стремилось строить политические проекты без насилия над ней. Оно не обрело цельность, так и не стало законченным учением, доктриной, во многом потому, что реагировало на события внешней и внутренней политики России, на изменения в законодательстве, о чем более подробно будет сказано позднее, во второй и третьей главе настоящего исследования. Кроме того, в определенном смысле мы можем говорить даже о «славянофильствах», поскольку взгляды представителей этого течения действительно сильно различались между собой. Может быть, не очень продуктивно считать славянофильство и тем более позднее славянофильство некими монолитными доктринами, когда мы заранее определяем, что собой представляет то или иное учение, а потом «вписываем» в него конкретных людей. Как было сказано в первой части этой книги, тех персонажей, о которых пойдет речь, мы относим к славянофилам по убеждениям, а не по партийной принадлежности: для всех них было важно сохранить и развить славянофильскую составляющую в своих собственных проектах.

Их идеи — это пример того, как на некоторых общих основаниях можно построить достаточно разные общественно-политические проекты — причем часто некоторые славянофилы были ближе к тем, кого другие считали идейными противниками, чем к своим же товарищам. Возможно, это также является причиной того, что в 80-е годы XIX века славянофильская повестка дня оказалась перехвачена другими общественными течениями, разработанные ими понятия и концепты вошли в общественный словарь без памяти об авторах, а те, кто называл себя славянофилами, сильно разошлись во мнениях относительно будущего политического устройства России.

Исследователи творчества поздних славянофилов часто отмечают, что заявленная первыми представителями славянофильства повестка дня к этому времени была либо реализована, либо стала «общим местом», причем как для представителей либерального лагеря, так и для консерваторов:

«Н. Н. Страхов уже в 1864 г. на волне национального подъема после январского восстания 1863 г. писал о «победе славянофилов, подразумевая, что теперь и те, кто ранее оппонировал славянофилам, заговорил их языком, принял — в той или иной степени, разумеется, весьма различной — конкретные положения их учения: славянофильство перестало быть принадлежностью узкого круга, понятия славянофильские теперь уже не служили особым «языком для своих», а вошли в общий оборот — с тем большим основанием это можно сказать о ситуации к началу XX в. Однако еще более важным достижением славянофильства, сохраняющим свое влияние вплоть до наших дней, стала конкретизация, смысловое и образное наполнение «народности», для Уварова еще выступающего в качестве «пустотного понятия», определяемого через два других члена триады: к концу 1860-х гг. «народность» предполагала достаточно определенный образ «русского мужика», «русского мира», начиная от традиционного обихода вплоть до таких узловых понятий, как «мир» и «соборность». Разумеется, славянофилы принимали участие в этом процессе конкретизации понятия «народность», они предложили иерархически упорядоченную рамку для его наполнения, позволяющую выстроить образ, способный к универсализации, выходу за пределы сословных/групповых границ»[174].

В целом можно сказать, что политический язык поздних славянофилов, присущий им способ озвучивания политических/общественных проблем стал очень популярен в российской общественной мысли, начиная с 80-х годов XIX века и до начала нулевых годов XX века. Возможно, отчасти поэтому сложно было оставаться «просто славянофилом», требовалось еще какое-то уточнение.

Политическую лексику славянофильства было достаточно легко усвоить в том числе и потому, что здесь не требовалась никакая особенная конкретизация. Российское образованное общество и так понимало, что имеется в виду под «обществом», «народом», «земством», «внешней и внутренней правдой», такое словоупотребление, на первый взгляд, не требовало расшифровки и было «интуитивно ясно». «Общество» понималось как «орган осмысления народного бытия», тот субъект, который обладает самосознанием и способен перевести «народность», органически данную в «народе», на язык сознания — в обществе народ осознает самого себя, обретает сознание и сознательность. Обществу надлежит конституироваться, стать тем, чем оно должно быть — «органом самосознания», обрести полноценную субъектность.

Также хорошо понимались и принимались славянофильские идеи о праве не как юридической технике, а как совокупности неких этических ценностей, «внутренне присущих» народу. Формальное право несправедливо, и для того, чтобы оно таковым стало, необходим внеправовой регулятор, каковым является царь. Различение правды внутренней от правды внешней, закона нравственного от закона формального, юридического — часто встречаемый славянофильский мотив, базовый для всей их общественной мысли. Он проводился ими в бесчисленных вариациях, по самым различным поводам и часто становился предметом критики со стороны современных им теоретиков правоведов, сторонников конституционных преобразований, либеральных мыслителей. Европейское общество они считали искусственным, развивающимся путем переворотов, где нет живого начала, которое естественно и гармонически развивается, и которое нет необходимости сдерживать формально-правовыми запретами. Утопизм, «нравственный» характер политической программы, неопределенность в планах реализации — все это в той или иной степени было им свойственно. Ясно, что при таких условиях неограниченная власть может быть облечена только в монархическую форму, ибо всякая другая форма в большей или меньшей степени предполагала бы участие народа в высшем правительственном организме.

Также нужно отметить свойственную языку поздних славянофилов морализацию общественной жизни и ее оснований, причем достаточно настойчивую, временами подменяющую собственно правовое или политическое осмысление общественно-политических реалий, присущую ему даже в большей степени, чем их предшественникам, привлекательную тем, что она дает возможность однозначно оценивать ситуацию и выносить приговоры, не вдаваясь в более сложные рассуждения. Моральное подменяло даже политическое: политические, государственные проблемы зачастую описывались в терминах морали, а не, например, права или собственно политики.

«…Правовой порядок — ложь, неудержимо понижающая этические идеалы народов и государств. Да, правовой порядок есть не что иное, как узаконенный эгоизм, кощунственно возведенный в этическое начало, и этому началу мы должны противопоставить наше христианское начало, твердо его отстаивая, твердо проводя его в нашу общественную жизнь», — писал Киреев в работе «Россия в начале XX столетия». Однако и этику они зачастую воспринимали под знаком религии, точнее, христианства, православия. Центр их общественной мысли заключался, таким образом, в их религиозных, христианско-православных убеждениях. Таким образом, право как бы подменяется моралью, причем религиозной, православной. Политическое же фактически сужалось до действий власти.

* * *

Политические проекты поздних славянофилов были типично-славянофильскими. Они во многом противоречивы, не всегда согласуются между собой, однако эти противоречия обусловлены не столько тем, что они не видели логических нестыковок своих теорий, сколько тем,