Военная организация поздней Римской империи в 353-395 гг. На пути к разделению империи. - Евгений Александрович Мехамадиев Страница 17

по сути, сами позднеримские авторы не видели принципиальной разницы между историческими произведениями и хвалебными речами: сопоставление сведений латинского анонимного трактата и наставлений Менандра показывает, что оба жанра предполагали одновременно восхваление добродетелей и порицание пороков. В самом деле, автор исторического труда или речи ставил перед собой цель прославить одних героев своего произведения и очернить других. Естественно, автор распределял добродетели и пороки в зависимости от своих предпочтений, но мы хотели бы обратить внимание на другую особенность: и истории, и панегирики представляли собой перечисление событий, т. е. последовательное изложение военных и гражданских мероприятий того или иного императора.

Фактически можно признать, что истории и панегирики, написанные в позднеримский период, представляли собой рассказ о деяниях императоров, выстроенный в четкой хронологической последовательности, цель же такого рассказа заключалась в том, чтобы прославить добродетели императоров и очернить пороки их противников.

Но сам интерес позднеримских авторов к вопросу о добродетелях, на наш взгляд, был связан с особенностями системы школьного образования, сложившейся в Римской империи к рубежу III и IV вв.: как известно, главными дисциплинами римской школьной программы были грамматика и риторика, материалом же для изучения этих дисциплин служили т. н. exempla — 'примеры', т. е. краткие рассказы о памятных деяниях различных героев римской истории. Следовательно, роль исторического знания в рамках римской школьной программы (и в западных, и в восточных провинциях) изначально сводилась к перечислению деяний предков, героев римского прошлого, такое перечисление основывалось на методе противопоставления, т. е. оно предполагало прославление одних действий и порицание других. Другими словами, различные сюжеты из прошлых этапов римской истории рассматривались скорее как иллюстрации к правилам красноречия, но не как проблемы для отдельного и самостоятельного изучения. Римская школьная программа не была нацелена на изучение истории, т. е. осмысление и анализ её законов, она даже не включала в себя историю как отдельную учебную дисциплину. Как проследил Μ. Зельмайер, в качестве учебных пособий по истории в позднеримских школах использовались сокращенные изложения (бревиарии) римской истории, комментарии к произведениям Вергилия, Цицерона, Ювенала и других авторов, а также сборники примеров (exempla), самый известный из которых — труд Валерия Максима Facta et dicta memorabilia («Достопамятные деяния и изречения»)[98].

Конечно же, в такой ситуации условное и весьма схематичное разделение текстов позднеримских авторов на исторические и риторические представляется нам искусственным и даже умозрительным: и тот и другой жанр предполагали перечисление событий, и оба жанра включали в себя рассуждения о моральных достоинствах или недостатках отдельных персонажей. Но если рассуждения о морали в изобилии содержатся как в исторических произведениях, так и в хвалебных речах, мы логично можем признать, что соотношение добродетелей и пороков неизбежно рассматривалось позднеримскими авторами как основной критерий при оценке смысла событий. Взаимосвязь событий, их общий вектор развития оценивались как упадок или как прогресс в зависимости от вопроса о добродетелях и пороках.

Например, как подчеркнул Ж.-Л. Шарле, в позднеримской латинской поэзии конца IV — первой половины V в. (Клавдий Клавдиан, Пруденций, Рутилий Наматиан, Сидоний Аполлинарий и другие авторы) идеи триумфа и возрождения военной силы империи были распространены даже в тот период, когда империя (точнее — её западная половина) постоянно терпела тяжелые поражения от варваров-германцев. Исследователь условно назвал такой стиль триумфальной поэзией: по его мнению, идеи триумфа как нельзя лучше отвечали запросам и требованиям официальной придворной пропаганды, триумфальная поэзия активно внедряла в сознание читателей мысль о вечном и неизменном существовании империи даже во время массовых варварских вторжений[99].

Другими словами, наблюдения Ж.-Л. Шарле подсказывают, что многие позднеримские авторы, пусть и формально, но все же придерживались не только идеи упадка: они высказывали идеи возрождения, возвращения, восстановления былого имперского величия. Конечно же, сложно сказать, в какой мере представители триумфальной поэзии верили в эти идеи, но для нас принципиально важен другой аспект — вряд ли мы можем говорить об упадке западной половины империи во второй половине IV в. только на том основании, что многие позднеримские авторы заявляли о падении нравов и ослаблении государства. Темы разложения, деградации и упадка сочетались у многих авторов с мотивами прославления, возвеличивания и успеха[100]: взаимодействие этих сюжетных линий было характерно не только для панегириков, но и для исторических произведений (если пользоваться традиционной классификацией источников, принятой в исследовательской литературе).

На примере поэм Клавдия Клавдиана К. Полльманн отметила, что в позднеримской латиноязычной эпической поэзии речи действующих лиц (героев повествования) занимают намного больше места, чем перечисление реальных событий военно-политической истории: прославляя победы западноримского полководца Стилихона над маврами, готами и вандалами, Клавдиан скорее пересказывает речи, произнесенные (или якобы произнесенные) различными персонажами его произведений, чем сообщает подробности военных кампаний или отдельных сражений[101].

Выводы К. Полльманн, в свою очередь, позволяют нам предположить, что эпические поэмы, равно как и другие виды панегирической литературы, включали в себя намного больше рассуждений о морали, чем исторические произведения, но, по сути, только в этом мы и можем видеть реальное различие между панегириками и историями. Другими словами, авторы бревиариев, эпитом, хроник и больших исторических обзоров уделяли главное внимание перечислению событий, лишь время от времени отвлекаясь на рассуждения о морали. Моральные идеи были для авторов исторических произведений вспомогательным сюжетом, эти идеи подводили некий итог обзору событий, выражали общую оценку смысла событий.

Но авторы бревиариев, эпитом и больших обзоров (обозрений истории) не были профессиональными историками в строгом смысле слова, т. е. они не изучали историю как отдельную область знания, как отдельную науку, более того, они даже не воспринимали историю как отдельную науку или по крайней мере — как отдельную учебную дисциплину; для них история была просто знанием о деяниях прошлого, не более, фактически — перечислением деяний прошлого. Как образно отметил Μ. Формизано, в эпоху поздней Античности поэт одновременно был и ученым, т. е. два процесса — «научная» работа над текстом и создание в самом тексте образных, эмоциональных средств словесности (эстетический эффект) — были неотделимы друг от друга, граница между ними была весьма условной[102].

Применяя тезис Μ. Формизано к историческим произведениям, мы можем отметить, что авторы этих произведений были скорее «эстетами», а не «учеными», т. е. они ставили перед собой задачи литературного повествования, а не научного исследования. Сравнительно недавно Дж. Грейтрекс, характеризуя литературную культуру поздней Античности, высказал идею, что «несомненно, жанры действительно существовали» (genres undoubtedly did exist), но вместе с тем он утверждает, что «во многих случаях полезно вернуться к первоначальным методам и попытаться определить, к какому жанру (или жанрам) принадлежал конкретный труд» (it is often fruitful to return to first principles