Причина времени - Геннадий Петрович Аксенов Страница 13

Так что же такое это таинственное произведение? — спрашивает Августин. И почему оно так неуловимо? Мы употребляем его в разговоре постоянно, как самое привычное слово. “Если (в дореволюционном русском переводе — пока — Г.А.) никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему — нет, не знаю” (Августин, 1992, с. 324).

Мы говорим о долготе и краткости времени, о длительности прошлого, говорит далее Августин. Но что значит долгота и краткость, как они измеряются? Ведь совершенно явственно, что мы измеряем время. Что же мы в нем измеряем, если никак не можем уловить его суть? Оно разбивается на прошлое, настоящее и будущее. Первого уже нет, третьего еще нет, настоящее неуловимо, непрерывно проходит. “Время, становясь из будущего настоящим, выходит из какого-то тайника, и настоящее, став прошлым, уходит в какой-то тайник” (Августин, 1992, с. 333). Тем не менее, не могли бы мы измерять какую-то иллюзию, следовательно, время есть некоторая реальность. Реальностью можно назвать и прошлое, которое было когда-то настоящим, и будущее, которому только предстоит стать настоящим. Каждый из нас прошедшее несет в своей душе, вспоминает о нем. Будущее видят предсказатели. Значит, существуют на самом деле, имеют не мечтательное бытие все три ипостаси времени.

Выходит, время таинственным образом все же связано с нами самими. Вот что важно и загадочно самым отчаянным образом. В нашей душе находится тот тайник или источник длительности, которым мы измеряем глубину прошлого, которое существует не само по себе, а только в связи с глубиной воспоминания. Ничто иное, как память несет слова и образы вещей. Мы представляем свое детство, например. И количество этого конкретного воспоминания для нас равно силе и глубине впечатлений. Точно также и предсказание, предварительное обдумывание на основании тех образов, которые находятся у нас внутри, в памяти, рисуют нам образ будущего. Таким образом, если быть точным, сказали бы мы вместе с Августином, нет ни будущего, ни прошлого самих по себе, а есть три лика одного времени — настоящее прошедшего, настоящее настоящего и настоящего будущего.

Память и впечатление составляют важнейшие инструменты понимания времени, говорит Августин. Они есть наша обязанность. Бог хочет сказать нам, что мы не должны допускать рассеивания внимания, наша обязанность по отношению к нему — помнить все, все прошедшее удерживать в своей душе.

На этом Августин завершает свой анализ времени (и пространства, о котором он говорит меньше, но не менее реалистично, анализируя его связь с предметами). Его рассуждения состоят в основном из вопросов, но чрезвычайно точных, исполненных здравого смысла, если позволительно так сказать о религиозных настроениях. Сомнения Августина относятся к великим движениям человеческой мысли, он предельно заостренно и очень смело формулирует свои вопросы.

И нетрудно видеть, что он пришел к тем же самым выводам, которые в менее развитом виде сделал Аристотель: время не есть движение тел, в особенности небесных тел, оно только измеряется этим движением. Оно связано самым таинственным образом с памятью, с нашей душой. Причина течения времени обретается в движении нашей души, запечатлеваемой памятью.

Вклад Августина есть наивысшее достижение античности в постижение времени. Им античность завершилась.

Преодолевая неясности (время — нечто, что как-то течет), Платон и Аристотель попытались его понять, сведя к созерцанию, к умозрению? Каким же оно предстало?

Время создано, рождено вселенским Умом, оно не самостоятельно, но производно.

Время феномен всеобщий. Все существующее существует во времени.

Время феномен единственный. Оно одно на весь мир, другого какого-либо или других, многих каких-то времен не существует.

Время и материальный мир или космос — ровесники и движутся вместе.

Время разделяется на прошлое (“уже”), настоящее (“теперь”) и будущее (“еще”).

Время делимо, но не складывается из “теперь”, а движется самым необычным образом — исчезая и появляясь.

Время нельзя отождествлять с движением, в особенности с круговым перемещением небесных тел, как хочется думать по причине регулярности этого перемещения.

Время есть число движения, им удобно мерить движение любого сорта и вида.

Время равномерно, у него один и тот же темп, тогда как движения разнообразны, быстры или медленны.

Немного меньше, но кое-что сказано и о месте, то есть о пространстве. Главное, говорит Аристотель, оно есть не передвигающийся сосуд.

Таковы первые отвлеченные представления античности.

Глава 3

ПУЛЬС ГАЛИЛЕЯ

Свойства времени суть просто свойства часов, подобно тому как свойства пространства есть свойства измерительных инструментов.

Анри Пуанкаре. Пространство и время.

Созданная Платоном и Аристотелем картина мира господствовала в течение полутора тысячи лет. И то общее представление об устройстве мироздания, в центре которого расположена Земля, согласованное одновременно и с принятым христианством и с теорией Птолемея, сгорело вместе с костром на площади Цветов в Риме и началась собственно наука. Она началась с Галилея.

Он был абсолютно непривычным для прежнего мышления человеком. Он не объяснял мир, а молча изменял его, хотя и пытался как-то согласовать то, что он делает, с тем, что нужно об этом думать. Он не теоретик в том смысле, чтобы объяснить Вселенную и свести ее к чему-то близкому человеку. Галилей, впрочем, не собирался воевать с церковью или ставить под сомнение божественное устроение мира.[7]. На него пал выбор Провидения соединить, наконец, математический метод с физическим смыслом мироздания, с конкретным движением тел, и уж метод сам по себе, без его ведома вступил в противоречие с библейским объяснением мира и победил. Движение тел, собственно, в самом широком смысле и есть объект внимания Галилея. Он стремится согласовать видимое движение тел — от далеких небесных до непосредственно ощутимых — с евклидовой геометрией.

Он искусный механик, создает инструменты, часы, зрительные трубы, телескопы. Его интересует точность в наблюдениях и измерениях. С нее все и началось. Научный способ мышления заключается, по сути дела, в уяснении проблем и в уменьшении, выделении, уточнении объекта до такой степени, чтобы он стал обозрим и поддался измерению. Изобретение способа измерения и составляет прерогативу науки.

Говорят, будто Галилей, будучи совсем еще молодым исследователем, аспирантом по нашим понятиям, бросал с Пизанской башни, которая уже тогда была наклонной, различные предметы и отмечал время их падение по биению собственного пульса. И таким образом заметил, что их ускорение не зависит от того материала,