Причина времени - Геннадий Петрович Аксенов Страница 11

быть медленны, или тела могут покоиться, но время идет в одном темпе, потому и может быть объединяющим и характеризующим все движения, какие мы ни мыслили бы. Проще сказать, что оно принадлежит нашей душе, заявляет Аристотель. “Ибо когда не происходит никаких изменений в нашем мышлении или когда мы не замечаем изменений, нам не будет казаться, что протекло время, так же как тем баснословным людям, которые спят в Сардинии рядом с героями, когда они пробудятся: они ведь соединят прежнее “теперь” с последующим и сделают его единым, устранив по причине бесчувствия промежуточное [время]. И вот, если бы “теперь” не было каждый раз другим, а тождественным и единым, времени не было бы; точно также, когда “теперь” становится другим незаметно для нас, нам не кажется, что в промежутке было время”. (Физика, IV, 11, 218 b, 20 — 30).

То есть время связано с нашей способностью ощущения и потому представляется делимым, то есть гладким, нерасчлененным, а с другой — как уже иная и законченная и неделимая далее величина. Это противоречие возникает из двойственности опыта, из накладывания наших ощущений на внешний мир. Для того чтобы различать любые разные ощущения, надо обладать чем-то неразличимым, каким-то единством, связным и соединенным, неразделенным. Таким свойством и обладает наша душа, говорит философ в другой книге: “Различает нечто неразделимое и в неразделимое время... (Но как это может быть, чтобы вместе существовало делимое и неразделенное? — Г.А.). Не обстоит ли дело так, что различающее в одно и то же время неделимо и неразделимо по числу, а по бытию — разделенно? Ведь с одной стороны, оно воспринимает различные предметы как в некотором смысле делимое, а с другой — как неделимое, ибо по бытию оно делимо, по месту же и по числу неделимо”. (Аристотель. О душе. III, 2, 426 b, 25 — 30, 427 a 1 — 5).

С помощью загадочного свойства времени — бесконечно делиться по бытию, но не слагаться из наличных неделимых величин по нашей операциональной способности Аристотель расправляется и с апориями Зенона, в том числе и с парадоксом о стреле, которая наиболее наглядно приводит к противоречию, вытекающему из мыслимых нами (верно или ошибочно) свойств времени. “Зенон же рассуждает неправильно. Если всегда, — говорит он, — всякое [тело] покоится, когда оно находится в равном [себе месте], а перемещающееся [тело] в момент “теперь” всегда [находится в равном себе месте], то летящая стрела неподвижна. Но это неверно, потому что время не слагается из неделимых “теперь”, а также никакая другая величина”. (Физика, VI, 9, 239 b, 5 — 10).

Части времени, иначе говоря, не прибавляются друг к другу. Это можно сделать только мысленно, в душе. Его онтологическая делимость не означает складывания его частиц.

В “Физике” Аристотель тоже впервые в истории науки связывает с временем вторую категорию, которую до него так отчетливо не выделяли вообще — пространство. Оно еще не носит такого отчетливого названия “пространство”. Аристотель называет его “место” и отличает как от предмета, который это место занимает, так и от пустоты. Трудно установить его природу, говорит мыслитель. Но ясно хотя бы, что оно имеет три измерения: длину, ширину и глубину, которыми определяется и всякое тело. Но невозможно, продолжает он, чтобы место было телом, потому что тогда в одном и том же пространстве оказались бы два тела. Нет точки и места точки как такого же по субстрату образования.

“Чем же можем мы считать место? Имея подобную природу, место не может быть элементом или состоять из них, будь они телесные или бестелесные: ведь оно имеет величину, а тела не имеет; элементы же чувственно-воспринимаемых тел суть тела, а из умопостигаемых [элементов] не возникает никакой величины” (Физика, IV, 2, 209 a, 15 — 20). Оно не есть причина существующих вещей во всех четырех смыслах, которые можно вложить в понятие причины: оно не есть материя существующих вещей, так как из него ничего не состоит, ни форма и определение предметов, оно не есть цель и не приводит в движение предметы. Да и существует ли оно, а не мыслимое лишь? Аристотель ссылается на Платона и отталкивается от того места в Тимее, где тот (первый из всех мыслителей, говорит Аристотель, до него просто говорили: пространство есть нечто) отождествляет место и материю. Нет, это неверно. Место несомненно нечто существующее, но трудно уловимое.

Прежде всего место имеет низ и верх. Затем оно связано с чем-то, или с материей, или с формой или с протяжением между краями предмета. Но анализ показывает, что оно не есть ни форма, ни материя, ни протяжение. Мест не множество, потому что тогда было бы место места, то есть часть части и так далее. Оно похоже на сосуд, в котором все находится, но сосуд единственный. Следовательно, место есть границы. “Подобно тому, как сосуд есть переносимое место, так и место есть непередвигающийся сосуд. Поэтому, когда что-нибудь движется и переменяется внутри движущегося, например, лодка в реке, оно относится к нему скорее как к сосуду, чем как к объемлющему месту. Но место предпочтительно должно быть неподвижным, поэтому место — это скорее вся река, так как в целом она неподвижна. Поэтому центр Вселенной и крайняя по отношению к нему граница кругового движения кажутся всем по преимуществу и в собственном смысле верхом и низом” (Физика, IV, 4, 212 а, 20 — 25). А границы существуют вместе с тем, что они ограничивают, как предмет вместе с местом.

Это приводит к мысли, что все находится в конечном счете во вселенной, но Вселенная — нигде не находится. “А наряду со Вселенной и целым нет ничего, что было бы вне Вселенной, и поэтому все находится в Небе, ибо справедливо, что Небо [и есть] Вселенная. Место же [Вселенной] не небесный свод, а его крайняя, касающаяся подвижного тела покоящаяся граница, поэтому земля помещается в воде, вода — в воздухе, воздух — в эфире, эфир — в небе, а Небо уже ни в чем другом” (Физика, IV, 5, 212 b, 10 — 20). Таким образом, посередине места находится тело, а не само по себе протяжение. И место находится где-то, а не в месте же, но только как граница в ограничиваемом теле.

Так что мы видим, что время и пространство для Аристотеля бесконечно более сложные явления, чем простые свойства объективного мира, что в простоте душевной мыслим мы, наделяя им, как неким текучим состоянием все предметы и все