Развод в 45. Прощай, горе луковое! - Ирина Наумова Страница 7

Я смотрела на сына и понимала, что врать ему бессмысленно. Дети чувствуют ложь гораздо острее, чем взрослые. Они видят трещины в семье задолго до того, как дом начинает рушиться.

Я медленно опустила голову, с трудом сдерживая подступившие к глазам слезы. Антон вздохнул, сделал шаг вперед и крепко, по-мужски обнял меня за плечи, прижимая к своей груди. Его руки были теплыми и сильными.

— Ничего, мам, — тихо прошептал он мне в волосы. — Мы справимся. Я с тобой. Слышишь? Мы справимся.

Глава 4(Макар)

(от лица Макара)

Дворники пикапа с надрывным визгом размазывали по лобовому стеклу липкую ледяную кашу. Печка в салоне ревела на полную мощность, обдавая мое лицо сухим, горячим воздухом, но внутри меня всё еще потряхивало от злости.

«Парадный папа… На куртку чистую не раскошелится… Сговорились они там, что ли?»

Я с силой сжал кожаную оплетку руля. Зубы сами собой сжались до скрипа. Антон, щенок неблагодарный, совсем от рук отбился. Позволяет себе рот открывать, отца судить! И Лиза туда же — вместо того чтобы пацана на место поставить, поддакивает ему, глазами своими вечно уставшими сверкает.

Я бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. На меня смотрел крепкий, подтянутый мужчина сорок шести лет. Да, в бороде поблескивала седина, но морщины у глаз только придавали солидности. Я не выглядел на свои года. Я следил за собой. В отличие от Лизы, которая в свои сорок пять превратилась в тень самой себя.

Куда делась та девчонка с задорным смехом и тонкими запястьями, которую я когда-то забирал из медицинского института? Вместо нее в моем доме теперь жила вечно ворчащая женщина в застиранном халате. От нее пахло амбулаторной дезинфекцией, картофельным крахмалом и этим чертовым, въевшимся в стены луком. Лук, лук, лук… Вся наша жизнь превратилась в эти бесконечные склады, накладные, тонны земли и сопливой шелухи.

Я задыхался в этом болоте. Имел я право на глоток чистого воздуха после стольких лет каторжного труда на полях? Имел. Я этот бизнес сам придумал, сам спину гнул, пока Лиза просто сидела с бумажками. Да любой бухгалтер в районе сделал бы ее работу за три копейки, а она преподносила это так, будто на ней весь Красный Яр держится.

Я притормозил перед школьными воротами. В тусклом свете уличных фонарей здание школы — старое, двухэтажное, из серого силикатного кирпича — казалось унылым и заброшенным. На стоянке месиво из грязи и подтаявшего снега месили недорогие машины местных мужиков.

Я припарковал свой пикап чуть в стороне, заглушил мотор. В салоне сразу стало тихо, только ледяная крупа шуршала по крыше.

Я закрыл глаза и глубоко вдохнул. В воздухе всё еще витал аромат моего дорогого парфюма. И сразу перед глазами возникла Оленька.

Мы познакомились три недели назад, когда я привез первую партию дров для школьной котельной. Я увидел ее на крыльце — хрупкую, в коротком пальто, растерянно смотрящую на кучу нерубленых березовых поленьев. Она сжимала свои маленькие пальчики с идеальным, нежно-розовым маникюром и растерянно улыбалась.

Когда она посмотрела на меня своими огромными серыми глазами и тихо попросила: «Макар Егорович, мне сказали, вы тут самый главный… Помогите, пожалуйста, я совсем не умею топить эту печку», внутри меня словно плотину прорвало.

Я почувствовал себя мужчиной. Настоящим, сильным, способным защитить и обогреть. Не партнером по луковому бизнесу, не добытчиком, от которого вечно требуют отчетов и экономии, а героем.

Рядом с Ольгой я сбрасывал добрый десяток лет. Ее кожа пахла сладкой ванилью и сочными цитрусами — запахом праздника, легкой городской жизни, о которой я так мечтал в юности. Ее пальцы — мягкие, теплые, нежные — заставляли мое сердце колотиться так, как оно не колотилось уже очень давно. Рядом с ней я чувствовал, что моя молодость не ушла. Она просто ждала своего часа. И этот час настал. Я заслужил это право — быть счастливым.

Я поправил воротник синей рубашки, вышел из машины и уверенно направился к школьному крыльцу.

Внутри школы пахло мокрыми полами, мелом и старыми шерстяными пальто — запах из моего собственного детства. В коридоре толпились другие родители. Усталые женщины в бесформенных куртках, хмурые мужики в засаленных бушлатах. Они расступались, здоровались со мной уважительно: «Егорович», «Макар Егорович, добрый вечер». Я кивал им снисходительно, ощущая свое явное, неоспоримое превосходство. Я больше не был одним из них. Я был хозяином положения.

Кабинет литературы на втором этаже встретил меня мягким светом и теплом. Ольга сидела за учительским столом, перебирая какие-то журналы. На ней был тот самый свитер молочного цвета, который так выгодно подчеркивал ее фигуру. Когда я вошел, она подняла голову.

Наши взгляды встретились. На долю секунды в ее серых глазах вспыхнула радость — искренняя, яркая. Она едва заметно кивнула мне, и на ее щеках появились те самые ямочки, от которых у меня сладко заныло под ложечкой.

Я сел за одну из задних парт, которая оказалась мне катастрофически мала. Но мне было плевать на неудобство. Всю следующую часть собрания я не слышал почти ничего из того, что она говорила про успеваемость, поведение и подготовку к зимним праздникам. Я просто смотрел на нее. На то, как она плавно двигается у доски, как держит мел своими изящными пальцами, как звучит ее певучий, мягкий голос.

«Она должна быть моей, — крутилась в моей голове одна-единственная, обжигающая мысль. — Полностью. Настоящая женщина. Моя муза».

Когда собрание закончилось и родители начали шумно собираться, направляясь к выходу, я намеренно не стал подниматься. Дождался, пока класс почти опустеет.

— Макар Егорович, вы хотели поговорить об успеваемости Веры? — Ольга вежливо улыбнулась оставшейся в коридоре паре мамочек и тихо прикрыла дверь кабинета.

Мы остались одни. В классе было тихо, только лампа под потолком едва заметно гудела.

— Да, Оленька. О Вере, — я поднялся из-за парты, подошел ближе к ее столу. От нее пахло так сладко, что у меня закружилась голова. — И о том, как ты устроилась. Обогреватель хорошо работает? Не мерзнешь ночью?

Ольга кокетливо опустила ресницы, шагнула ближе и коснулась пальцами рукава моей синей рубашки. Ее прикосновение обожгло даже сквозь плотную ткань.

— С дровами, которые вы привезли, гораздо