Келин. Я вам не прислуга! - Мелисса Моррис Страница 3

Из двора доносится скрип калитки. Данияр зовет отца посмотреть, стало ли лучше.

— Что он ей сказал?

Мадина отвечает уже без обычной насмешки:

— Что произошла ошибка. И что его жена работать не будет.

Глава 3. Попроси у моей матери прощения

— Ты ведь знал, что я собираюсь на эту встречу.

Данияр кладет ключи от машины на комод. Он только вернулся с работы. Утром обещал поговорить вечером, и я боюсь дать ему снова уйти от разговора.

— Салтанат, я даже домой войти не успел.

— Я с утра жду.

Вчера я никуда не поехала. Просидела на кровати, пока на встречу уже стало не успеть. Казалось, после разговора с Данияром Роза Сериковна и слушать меня не захочет.

Данияру я задала этот вопрос еще во дворе. Он велел не начинать при отце. Вечером смотрел телевизор с родителями, и я снова отложила разговор.

Сейчас я закрываю дверь спальни.

— Зачем ты ей это сказал?

Он расстегивает манжету и смотрит на меня.

— Потому что ты меня вчера утром не услышала. Мы же обсудили, что сейчас не время.

— Мы ничего не обсудили. Ты сказал отменить встречу. Я сказала, что не буду.

— Вот именно. Тебе говоришь одно, ты все равно делаешь по-своему. А потом мама мне жалуется, что ты ее ни во что не ставишь.

Он говорит так, будто я давно устраиваю скандалы.

— Ты мог позвать меня со двора. Зачем представился и начал за меня отказываться?

— Чтобы человек не ждал. У нее тоже дела, между прочим.

Данияр вешает рубашку на плечики. Я мешаю ему открыть шкаф и все-таки отступаю.

— Позвони ей, — прошу я. — Скажи, что ошибся. Что я сама решу.

— Я не собираюсь перед чужими людьми объясняться из-за наших семейных ссор.

— А отказываться за меня перед чужими людьми можно?

— Не переворачивай. Я тебя обеспечиваю. Тебе чего-то не хватает? Скажи нормально, без этих обид.

Он подходит и берет меня за локти. Кажется, теперь мы говорим о чем-то понятном ему.

— Телефон хотела — купили. Платье купили. Если нужны деньги, попроси. Зачем тебе целый день сидеть за стойкой?

— Мне нравилось за стойкой.

Данияр улыбается, и я чуть не улыбаюсь в ответ. Он сейчас обнимет меня, я поплачу, а завтра утром все опять будет спокойно.

— Я хочу работать, — говорю я. — Сама получать деньги. Разговаривать с людьми не только о том, кому еще чаю налить. Что в этом плохого?

— Да ничего плохого. Только ты у нас одна живешь, что ли? Дома кто будет заниматься?

— Вы с мамой тоже здесь живете.

Он отпускает мои руки.

— Началось.

Я почти добавляю, что все буду успевать. Но я уже обещала это вчера. Суп сварила, посуду перемыла. Даже на разговор о работе не попала.

— Давай снимем квартиру, — говорю я. — Вдвоем. Я найду работу, буду платить свою часть. Твоим родителям будем помогать, приезжать. Но жить будем сами.

Данияр садится на кровать. Теперь он смотрит внимательно.

— Вот мы и пришли к главному. Тебе моя мать мешает.

— Мне плохо здесь, Данияр. Я не могу договориться даже об одном свободном часе. Ты раньше сам говорил, что нам будет удобнее отдельно.

— Раньше мы спокойно разговаривали. Сейчас ты хочешь, чтобы я после твоей ссоры с мамой собрал вещи и съехал. Представляешь, как это будет выглядеть?

Я сажусь рядом. Хочется взять его за руку, как раньше, когда обсуждали что-нибудь важное. Но я боюсь, что он уберет ладонь.

— Мы женаты шесть лет. Разве обязательно должна случиться ссора, чтобы жить вдвоем? У тебя работа. Я тоже могу работать. Почему мы все время откладываем?

Он трет переносицу.

— Салта, я не говорю, что никогда. Можно посмотреть, сколько сейчас просят за нормальные квартиры. Но сначала дома надо наладить отношения. Мама после вчерашнего расстроена.

Я цепляюсь за «можно посмотреть», хотя слышу все остальное.

— Если я с ней поговорю, мы начнем искать?

— Для начала перестань с ней спорить. Она тебе сказала помочь, ты уперлась. Подойди, попроси у моей матери прощения. Тогда и о квартире подумаем.

— За то, что хотела на встречу?

— За то, как ты с ней разговариваешь. И за этот вопрос на юбилее. Неужели трудно сказать несколько слов, чтобы в семье был мир?

Гульмира зовет ужинать. Данияр поднимается: для него разговор закончен. Я остаюсь сидеть.

Беру телефон и звоню своей маме. Мне нужно, чтобы кто-нибудь сказал: да, это было обидно. Ты не выдумала.

— Салтанат? Что-то случилось?

— Можно с тобой поговорить?

— Конечно. Подожди, я звук уберу.

Телевизор на ее стороне стихает. От этого простого движения у меня сразу перехватывает горло. Мама откладывает свое дело, чтобы меня послушать.

— Ты плачешь? Что случилось?

Рассказываю про юбилей Ермека. Повторяю слова Гульмиры и Данияра. На «иди пока чай разлей» голос срывается.

— Мам, я же рядом с ним стояла. Я только фартук сняла. Не просила ничего особенного.

Она вздыхает.

— Неприятно, конечно. Гульмира могла бы помягче сказать. Но ты ведь знаешь ее, зачем при всех спрашивала?

Я вытираю щеки ладонью.

— Я не собиралась спрашивать. Само получилось. А вчера Данияр еще и в фотоцентр за меня ответил. Сказал, что я работать не буду.

— Какой фотоцентр?

Объясняю про Мадину и встречу. Мама слушает, не перебивает. Теперь она должна понять.

— Ты с мужем работу заранее обсудила? — спрашивает она.

— Я ему сказала.

— Сказать и договориться — разные вещи, дочка.

Издалека доносится отцовский голос:

— Что там у нее?

— С Данияром повздорили, — отвечает мама. — Салтанат, я громкую связь включу.

— Пап, я не повздорила. Он отменил мою встречу, даже не позвал меня к телефону.

— Я слышу, — говорит отец. — Только зачем ты мать расстраиваешь? Вы взрослые, решайте между собой. Данияр работает, домой деньги приносит. Не надо из каждой обиды делать семейное разбирательство.

Я и пыталась решить всё с ним. Вчера, сегодня утром, сейчас. Спрашиваю маму, слышала ли она, что я рассказала про юбилей.

— Все я слышала, Салтанат. Я тебе и говорю: сначала успокойся. Сейчас на нервах такого наговоришь, потом самой неловко будет. Подойди к Гульмире, скажи, что погорячилась.

— Но я не…

— Дай договорить. Попроси прощения. Она старше, ей трудно первой уступить. А ты молодая, можешь быть умнее. Потом и с Данияром спокойно обсудите твою работу.

Я закрываю глаза. Таким голосом мама раньше убеждала меня надеть куртку, когда я собиралась выйти налегке. Она не сердится. По ее голосу я слышу, что она хочет мне помочь.

— Мам, а