Нино и ее реальность - Анна Аркадьевна Теплицкая Страница 28

– У тебя есть, ну, на что жить?

– Со мной развелись, оказывается. – Я помахала перед его лицом судебным письмом. –  Какие-то деньги есть. Завтра нужно отыскать Алексея Александровича, забрать мальчиков и обговорить вопрос алиментов.

Эти слова: «алименты», «суд»… до сих пор не верилось, что я, молодая женщина, теперь верчусь в мире, где нужно решать взрослые проблемы.

– Откуда ты хочешь их забрать? –  спросил Леван.

– Я не знаю, где живет мой бывший муж, но моим детям там точно не место.

– Дато и Матвей живут с Ией.

Эта новость огорошила меня. То есть все время, что я жила в Грузии, с моими детьми нянчилась моя бывшая лучшая подруга. Она сделала это нарочно, чтобы мне было еще стыднее, подумала я. А Алексей Александрович хорош. С одной стороны, мне было проще оттого, что мальчики не жили с его любовницей, с другой стороны, я была поражена, как запросто он лишился сразу и жены, и сыновей.

– И как она справилась с двумя детьми?

– С тремя. Ия родила дочку месяц назад.

Глава 25

Я сто раз спросила Левана, точно ли Ия пустит меня на порог своей квартиры, и он в сотый раз ответил, что не знает. «С какой стати я вообще должна тревожиться? –  убеждала я себя по дороге к ней. –  Это же мои дети, а не ее!» Но чем ближе приближался шпиль Адмиралтейства, тем большая нервозность меня охватывала. Ия со своим характером могла напрочь отказаться отдавать мне мальчиков, не всерьез, конечно. Она могла сделать хуже: спокойно, холодно напомнить, что за полгода я ни разу не поинтересовалась, как живут мои сыновья. Она могла быть очень жестока, когда хотела. Заглушив двигатель, я не меньше пяти минут просидела в машине, собираясь с духом, глядя на гаргулью, примостившуюся на Ийкиной парадной, на дождь и едва начинающийся Невский проспект.

Дверь открыл Серго. Квартира Ии встретила меня детским дыханием –  теплым, сладковатым, как пар над топленым молоком. Серго ободряюще улыбнулся, помог мне снять верхнюю одежду и проводил на кухню: «Она укладывает малышку, сейчас я ее сменю».

Меня встретил ровный запах ромашкового чая и аккуратные плошки с курагой и фисташками. Скатерть выгладили до зеркальной ровности, значит, ждали. Я не сомневалась, что Леван позвонил сестре и предупредил ее о моем приезде. Из детской донесся тонкий плач новорожденной и тут же стих. Я попыталась сесть, не задевая ни чашек, ни воздуха.

Ия появилась через семь минут. Она располнела, прежде выступающие скулы исчезли, придав лицу слегка обиженное выражение, выглядела уставшей, но собранной; одета в темно-синий домашний костюм. Тяжелая грудь пригибала спину, делая осанку напряженной.

– Ромашка подойдет? –  спросила она.

– Пойдет.

Пауза загустела. Я услышала, как в груди щелкает секундная стрелка.

– Спасибо, что держала их, –  мои слова разрезали воздух.

Она прищурилась, затем качнула головой:

– Ты что-то перепутала, я их не держала. Я просто не могла позволить, чтобы они чувствовали себя оставленными дважды. –  Вежливо-довольный смешок.

Я захотела ее убить, на полном серьезе. Или покалечить. Разбить стеклянный чайник о ее невыносимую голову. Почему ей всегда мало просто быть правой? Всю жизнь Ия не упускала случая ткнуть пальцем на мое место, допустим, она действительно существовала чуть выше меня –  на полтона, на полшага, более успешная, более красивая, но она не умела останавливаться. Теперь же, когда я уже не сопротивлялась, преданная мужем и без права называться матерью, она решила заявить безапелляционное превосходство, вместо того чтобы протянуть руку. Ее присутствие стало мне физически неприятно. Я открыла рот, чтобы от всего сердца обматерить ее на грузинском, но вдруг почувствовала запах мальчишеских волос, будто Давид и Матвей стояли рядом. Ия тяжело выдохнула, оперлась ладонями о край стола и заявила:

– Они тебя ждут, Нино. Каждый вечер. Даже когда не произносят вслух.

– Заткнись, а? Думаешь, я ничего не понимаю? Я за этим и приехала. Вернуть их. Вернуть хоть что-нибудь, –  хрип сорвался, и я не смогла удержать его.

Ия кивнула, поморщилась, будто от внутреннего укола. В этот момент за дверью топнули два разных по тяжести шага, и я услышала шепот:

– Мама там?

– Тсс, тихо!

Мы с Ией одновременно посмотрели друг на друга и впервые за долгое время улыбнулись –  той самой улыбкой с далеких школьных фотографий, когда еще не было ни мужей, ни детей, ни таких напряженных разговоров о чувстве вины.

Дверь распахнулась: Матвей ворвался вихрем –  нос в шоколаде, коленки в пластырях. Давид шел сзади, сутулый от внезапного роста. Мне показалось, что я умерла от счастья.

– Мама!! –  Это был Матвей.

Давид приблизился без объятий. Не бросился, а просто протянул руку, как взрослый мужчина. Губы сжаты в тонкую линию, будто он охранял младшего от моего сумасшествия. Мы обменялись напряженными взглядами. «Мы потеряли друг друга» –  стремительная материнская догадка в интервале между двумя ударами сердца. Ровно в тот момент, когда я почти сдалась, он обхватил меня за плечи одной длинной рукой:

– Привет, мам.

Испугавшись, что если отпущу их, то они увидят мое лицо, я зарылась лицом в волосы Матвея, вытирая слезы. От его волос пахло чужим шампунем и чужой жизнью. Я все время гладила то одного, то другого, волнуясь, что мне не хватит времени до конца жизни. Матвей скакал вокруг меня, не замолкая ни на секунду: в школе ему поставили пятерку по литературе, Датошка дал ему оплеуху за то, что он зашел в его комнату, когда он там слушал музыку, На прошлой неделе у него ужасно болел живот, и он не пошел на бокс.

Мальчики изменились: я всматривалась в Датошку –  он показался мне моей копией, тогда как Матвей стал еще больше похож на своего отца. Я гладила младшего сына по щекам и все время боялась упустить хоть что-то из сказанного.

– Ты ходишь на бокс? –  спросила я, взглянув на Дато. Боже, какой он высокий!

– Мы с папой занимаемся, –  он спрятал взгляд. –  Я вырос, да.

Эта короткая фраза напомнила мне, каким стремительным потоком лилась его речь в детстве. Внутри что-то прострелило: гордость, ревность, благодарность –  все разом. Я поняла: времени, чтобы «додать», действительно не хватит до конца жизни. Но сейчас, в этой переполненной кухне, оно хотя бы снова начало тикать в правильную сторону.

– Переночуйте сегодня здесь, –  предложила Ия. –  Времени девять вечера, зачем переезжать на ночь глядя? Проверьте еще раз чемоданы, –  она посмотрела на мальчишек, и в ее взгляде промелькнула почти материнская нежность. Я поняла, что ей тоже