Аморальные - Алайна Салах Страница 26

Ещё раз ему набираю на всякий. Гудки идут, а он один хер не отвечает.

Тут уже я психовать начинаю. Чего, блядь, за мозгоёбство началось? Забухал, что ли? Так-то к обеду уже дело, а мне ни пожрать не с кем съездить, ни попиздить.

Вызов скидываю и Эмме звоню, узнать, как там и что на объекте. Позавчера Аслан своих джамшутов туда запустил, сегодня вроде потолки должны были перекрасить.

— Да, привет, — говорит по-деловому. — Срочное что-то?

Меня моментально взъёбывает и фраза эта, и её тон блатной. Как будто я, блядь, таракан и под ногами у неё путаюсь.

— Хотел узнать, как покрасили, — цежу. — Но ты, чую, до хуя занятая.

— Да, мы здесь момент с гидроизоляцией обсуждаем.

— Аслан тебе, смотрю, конкретно на уши присел.

— Аслана здесь нет. Я с прорабом общаюсь.

Я зубами клацаю и кое-как себя в руки беру, чтобы не посраться.

— Ладно, короче. Набери, как освободишься.

Мобильник на стол швыряю и матерюсь в голос. Анька в этот момент как раз с кофе подкралась и на меня глазеет в ахуе.

Ну, блядь, вот такой я уродился. Бесит, когда моя телка меня динамит. И похуй, что реально дела у неё с работягами и то, что жопой она перед ними не крутит. В моменте разъебать всё вокруг охота, и хер что с этим поделаешь.

— Всё в порядке, Константин Викторович?

— Заебись, — буркаю. — Один, блядь, шароебится хуй пойми где, вторая понятно где, зато в хлам занятая.

— Помочь чем-то могу?

— Не мороси, а? — кривлюсь. — Дуй лучше к себе за стойку.

Уже месяц тут сидит, и никак не вкурит, что когда психованный я, лучше поскорее отъебаться.

Она кивнула и к выходу поцокала.

Вот что заебись в Аньке — это то, что не закусывается по любой хуйне как Тамара. Я-то с теми, с кем на постоянке общаюсь, базар на автомате перестаю фильтровать. Не потому что херово отношусь, а потому что за своих держу.

Кофе глотаю и, слышу, дверь сзади хлопает. Поворачиваюсь и вижу Эрика. Выглядит так, как будто его асфальтоукладчик переехал, а потом ещё стая дворняг обоссала. Весь помятый какой-то, зенки запали вместе со щеками.

— Ты бухал, что ли, вчера? А хули тогда меня не позвал?

— Нет, я не пил, — он в кресло шмякается и перед собой таращится как зомби.

Я вздыхаю раздражённо.

— Бля, не томи. Чего случилось у тебя? Нормально у жены всё с беременностью?

— Да. Я же говорил, что Арину два дня назад выписали.

— Ну а чего тогда? С родителями нормально всё? А с пиздюками?

— Родители в Египте отдыхают, дети вчера в лагерь уехали. У всех всё заебись, кроме меня.

Рожу руками закрыл и выдаёт:

— Я сегодня из семьи ушёл. Сказал Арине, что не могу так больше.

Я хоть сам за такой расклад топил, вижу в ахуе. Потому что не думал, что когда-то решится. Был вариант, что башню у него от телки снесёт, и тогда он может зарыпается, да и то не стопудовый.

— Нихуя ты.

— Я себя последним говном чувствую, что именно сейчас, когда Арине рожать вот-вот, — сипит чуть ли не со слезами. — Но ничего поделать с собой не могу. Уже две недели на полном серьёзе думаю о том, чтобы с балкона скинуться. Вешаться страшно, а вот с высоты спрыгнуть — это как будто мечту детства осуществить и летать научиться ненадолго.

— Ты чего, блядь… — я аж вперёд подаюсь от шока. — Совсем крышей потек?

— Ты предупреждал, что нервы сдадут у меня скоро — вот, видимо, так и случилось. Меня дома действительно никто за человека не считает. Пока Арина была в больнице, мы с Мариэллой в торговый центр поехали, чтобы вещи ей в лагерь купить. У неё список длиннющий. Я полдня за ней из отдела в отдел ходил. Ей четырнадцать же, возраст сложный, и ничего не нравится. А я устал страшно и говорю ей: «Дочь, может, хотя бы вот этот костюм спортивный возьмём? Вечером на костер пойдёте, холодно может быть». Она: знаешь, что мне ответила? «Молчал бы лучше, чем позориться. За сорок лет только в трубах и научился разбираться». А когда я хотел её осечь, добавила, что её подружка Эвелина в Японию на каникулы уехала, и если бы я был отцом получше, то отправил бы её вместе с ней, а не в дурацкий лагерь. А ты хоть представляешь, сколько в этот «дурацкий» лагерь стоит путёвка?

— Я бы на твоём месте такой поджопник ей дал, чтобы летела бы со свистом до самого Токио, — цежу, бесанувшись, что сикня эта настолько Эрика в хуй не ставит. — Охерели они там все у тебя.

— Знаешь, чьи это слова? — Эрик несчастную лыбу тянет. — Про то, что я к сорока годам только в трубах научился разбираться и что отец Эвелины — герой, а я так себе? Арина так всегда говорит, когда мы ругаемся. В общем, сегодня я сказал ей, что ухожу и всё имущество оставляю… И квартиру, и дачу… Буду содержать как раньше, няню оплачу, если надо, но жить с ними больше не буду. Я же мужчина, в конце концов… Должно же у меня быть хоть немного самоуважения.

— Тебе, может, успокоительного вмазать? — предлагаю. Аж самому херово стало, как его послушал. Если от террариума своего ушёл, значит, стопудово невмоготу. Уж Эрик-то точно не кидала.

— Да и я так уже на антидепрессантах, — отмахивается.

— Ебать… Это ты, значит, на антидепрессантах хотел с балкона выйти? Ну а хули тут тогда обсуждать.

— Арина как только меня не обозвала… Сказала, что я не мужик и чмо слабовольное…

— Слабовольный бы рядом с ней ещё три года назад вздернулся, — успокаиваю. — Терпелка у тебя ого-го.

У него истерика, походу, потому что ржать начинает.

— Там ещё мать её прибежала и тоже добавила.

— Откуда прибежала?

— Из гостевой спальни. Арина как из больницы вышла, сразу её к нам перевезла. Сказала, что ей помощница нужна и она до родов будет с нами жить.

— Когда ты один с детьми разъёбывался, тёща тебя на хер послала, а как жена домой вернулась — сразу к вам переехала?

— Я ей тоже сказал: ты бы хоть посоветовалась. Поэтому и говорю, что меня в семье никто за человека не считает. Да я сам виноват. Не умею на место ставить и отказывать. Дети меня ненавидеть начнут, как узнают… Но лучше уж