Еще одна глупая история любви - Кэтлин Дойл Страница 79

– И еще много вина.

По крайней мере, мы можем согласиться по поводу вина.

– Послушай, лапочка, я хотел быстренько сообщить новости о «Попался!».

Ага. Это объясняет, почему он снизошел до звонка мне. Как раз в стиле Роджера Маркса вдруг материализоваться в вашей жизни с какими-то требованиями в самое неподходящее время. Но, по крайней мере, я смогу больше не беспокоиться из-за фильма.

– Подожди, я сейчас возьму блокнот, – говорю я, стряхивая муку с рук.

– Не нужно. Я тебе все быстро скажу, – заявляет отец.

У меня нехорошее предчувствие. Когда дело касается его хваленой работы, он никогда ничего не делает быстро.

– Ладно, что там?

– Скотт решил двигаться в другом направлении.

Я расслабляюсь. Еще какие-то переделки. Я не возражаю. Редактирование – это моя самая любимая часть работы.

– Нет проблем, – говорю я. – Нам нужно договориться о времени звонка, чтобы это обсудить, или он пришлет свои замечания по почте?

– Главное – он считает, что твоя версия слишком женская. Значит, ты можешь выйти из проекта.

– Выйти из проекта?

Следует долгая, очень долгая пауза.

– С этого момента за дело возьмется Лайон Ремник.

Лайон Ремник – это ведущий сценарист фильмов о супергероях, фильмов с дикими погонями на автомобилях, в которых все часто взрывается. Его нельзя назвать наемным писакой. У него это хорошо получается. Я сравниваю его успех со своим и признаю, что проигрываю.

Нет ничего шокирующего в том, что сценарий переходит к другому человеку в середине работы над проектом. Со мной такое и раньше происходило много раз.

Но этот-то сценарий для моего отца.

– Подожди. Это было решение Скотта? – спрашиваю я дрожащим голосом. – Ты же исполнительный продюсер. Он не может меня уволить, если ты с ним не согласен.

– Я с ним согласен, – заявляет отец бесстрастным тоном. – Если хочешь знать, опасения у меня появились уже после предыдущего варианта, но тут неожиданно освободился Лайон, поэтому…

– Поэтому ты пригласил кого-то у меня за спиной? Потому что моя версия слишком женская? Но разве ты не поэтому нанял меня изначально? Чтобы написать героиню-женщину, которая будет не просто стройной фигуркой с потекшими сиськами?

– Послушай, Молли, это шоу-бизнес. Не мне тебе рассказывать, что тут не все всегда срабатывает.

Он, конечно, намекает на то, что в последнее время у меня ничего не срабатывало. Да и если бы какой-то ромком выстрелил, моего отца это все равно не впечатлило бы.

– Ты серьезно, папа? – ору я в телефон.

– Конечно, тебе все равно заплатят твой гонорар, – спокойно продолжает он. Можно подумать, что дело тут в деньгах.

– Да плевать мне на гонорар. Дело в том, что мой собственный отец увольняет меня в День благодарения!

– Ничего личного, Молли, – говорит он со страдальческим вздохом. – Я должен делать то, что хорошо для франшизы.

Качаю головой, глядя на собственное отражение в кухонном окне, потому что мне нужно, чтобы хоть кто-то присоединился ко мне и вместе со мной ужаснулся тому, насколько это оскорбительно.

– Может, для тебя это и не личное. Но тебе не приходит в голову, что это личное для меня? Ты вообще меня человеком считаешь или нет?

– Мы можем поговорить об этом позднее, когда ты успокоишься.

Его предположение о том, что я реагирую иррационально эмоционально, заставляет меня именно так себя и чувствовать. Иррационально эмоционально.

Я еще не закончила этот разговор. Я до смерти сыта тем, что этот человек отталкивает меня. И для разнообразия на этот раз я не хочу обращать все в шутку, уклоняться от разговора или напиваться до бесчувственного состояния и глотать ксанакс. Может, в этом виноват Сет – его настойчивое требование общения. Может, виноват Роб – для одних выходных мне хватило дерьмовых мужчин. Но я хочу выплеснуть свою ярость. Хочу, чтобы мой отец знал: я не спущу его с крючка за то, что так меня обидел.

– Нет, подожди, – говорю я. – У меня есть к тебе вопрос.

Он вздыхает.

– Что еще?

– Почему ты обо мне не заботился?

– Что…

– Когда ты ушел.

– Не понял. Ты о чем, Молли?

– О двух десятках лет прикусывания моего проклятого языка, когда меня обижают снова и снова.

– Не надо драматизма, – рявкает он. – Я знаю, что мы все тяжело переживали развод, но…

– Ты оставил меня с мамой, которая, как ты знал, сходила с ума и едва ли могла позаботиться о себе самой, не говоря о твоей тринадцатилетней дочери. И ты просто бросил меня, чтобы я сама со всем этим справлялась.

– Если я правильно помню, ты не хотела меня видеть.

– Да, я была ребенком, а ты разбил мне сердце. Ты должен был это исправить. А ты даже не попытался получить частичную опеку.

Я не уверена, что когда-то признавалась даже сама себе, насколько это меня расстраивало.

– Ситуация была гораздо сложнее, и я уверен, что сейчас, став взрослой, ты это понимаешь, – заявляет он.

Но я не могу это понять. Если бы у меня был ребенок, я надела бы ботинки со стальными носами и кольчугу и пошла за него в бой. Да я бы весь мир перевернула вверх тормашками ради ребенка, черт побери!

– Встречаться со своим ребенком не так сложно, – говорю я. – Ты бросил меня. Ты меня никогда не поддерживал. Даже в случае своего абсурдного фильма.

– Я тебя не бросаю. Это была профессиональная договоренность с сопутствующими неопределенностями, что влечет за собой возможные изменения. И если ты недостаточно взрослая, чтобы справиться с ситуацией, это доказывает, что мы принимаем правильное решение.

– С «сопутствующими неопределенностями»? Боже, что ты за человек?

– Достаточно! – орет отец. – С праздником, Молли. Я вешаю трубку.

И он отключает связь.

Я бросаю телефон на стол, я едва ли могу дышать.

Я его ненавижу. Так сильно его ненавижу. Ненавижу то, что его любовь условная. То, что ему на меня плевать. То, что он всегда уходит, черт его побери.

С другой стороны, почему меня это так удивляет? Они все уходят.

Телефон начинает звонить.

Трудно поверить, но моя первая мысль – это перезванивает отец, чтобы извиниться, потому что вот так повесить трубку жестоко даже для него.

Но, конечно, это не он.

Это Деззи.

Не хочу отвечать. Я хочу лечь на холодный кухонный пол и плакать.

Но я нужна ей, и я люблю ее, поэтому отвечаю.

– Здравствуй, дорогая, – говорю я, стараясь не показать, как я расстроена. – Как ты?

– Ужасно, – отвечает она хриплым, трудноразличимым голосом. Я не могу сказать, напилась она или плачет, или и то и другое. – Я схожу с