Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 3 - Валентина Зайцева Страница 82

Маркус даже не повернул головы, его голос прозвучал пугающе ровно и бесстрастно: — Твоя натура слишком чиста, Адриан, и ты ещё не испытал истинных жизненных невзгод. Ты наивно полагаешь, будто можно просто отойти в сторону и переждать бурю. Но ты не знаешь главного: стоит лишь раз волею судеб ступить в липкую паутину придворной политики, и выбраться из неё живым уже невозможно.

— Во все времена коварные и беспринципные чиновники плели свои заговоры, прикрываясь интересами государства! — воскликнул я, и мой лунно-белый плащ взметнулся от резкого движения руки. — Но твоя тайная связь с евнухом Северусом — это не просто опасная игра, Маркус. Это форменное самоубийство! Я больше не могу безмолвно на это смотреть. Я обо всём расскажу дедушке. Уж старик точно найдёт выход из этого тупика и спасёт честь нашей семьи.

Маркус резко рванул поводья. Его породистый конь замер как вкопанный, взметнув копытами снежную пыль. Старший брат медленно повернулся ко мне, и его лицо, обычно такое мягкое, сдержанное и спокойное, сейчас казалось зловещим и тёмным, словно его высекли из мрачного гранита.

— Слишком поздно, — отчеканил он, и от его ледяного тона у меня похолодело внутри. — Олден Граль владел неопровержимыми уликами, доказывающими тайные сношения Восточного дворца с нашим дедушкой. И теперь, после казни Граля, все эти свитки попали прямиком в безжалостные руки Каллума Рейна. Понимаешь ли ты теперь, бездумный дурак, какая опасность нависла над нами? В этой игре стоит потянуть за одну ниточку — и рухнет абсолютно всё. Если ты сейчас посмеешь нарушить наш строй своей глупой праведностью, это будет равносильно тому, что ты самолично толкнёшь больше сотни членов семейства Августов в бездну необратимой катастрофы.

Я смотрел на родного брата и чувствовал, как между нами разверзается непреодолимая пропасть. Хрупкий мир моих прежних убеждений разлетался вдребезги. Сначала дедушка, потом отец... а теперь ещё и старший брат, которым я всегда восхищался. Все они добровольно погрязли в этой политической грязи.

Я горько, обречённо усмехнулся, и с моих губ сорвался полный боли вопрос:

— Зачем?

Ну почему государственные мужи обязательно должны примыкать к безжалостным фракциям и рвать друг другу глотки за власть? Неужели в этом огромном мире нельзя просто честно жить, занимаясь своими делами и не пачкаясь в чужой крови?

— Ведь семейство Валериусов тоже никуда не вмешивалось и пыталось остаться в стороне.

В глазах Маркуса впервые за долгие годы проступило жгучее, ядовитое презрение. Он посмотрел на меня, как на капризного, оторванного от реальности ребёнка.

— И посмотри, во что превратилась их жизнь! Если бы не слепая удача, прошлой осенью весь их род был бы безжалостно вырезан до единого человека. А ты... Причина, по которой ты вырос в сытости и роскоши, носишь дорогие одежды, шёлковые камзолы и можешь свысока, с благородной миной допрашивать меня о морали, заключается лишь в одном. В том, что кто-то другой всё это время принимал на себя весь ледяной ветер, всю дорожную грязь и кровь этого мира, оберегая твой покой.

Маркус бросил последний взгляд на мои покрасневшие, полные слёз и отчаяния глаза, и на его лице застыла маска жёсткого, холодного безразличия: — Если ты всё ещё хочешь пойти и разоблачить нас — я не стану тебя удерживать. Иди. Но помни: вместе с твоей хвалёной чистой совестью на эшафот безропотно взойдут три поколения рода Августов. Они заплатят своими головами за твоё высокомерие.

С этими словами он резко развернул коня и пустил его в галоп, мгновенно скрывшись за стеной падающего снега.

Я остался стоять посреди безмолвной улицы в полном одиночестве. Ледяной ветер безжалостно хлестал меня по лицу, но эта физическая боль была ничем по сравнению с той бурей, что разрывала мне грудь.

Не помня себя от ярости и бессилия, я с силой взмахнул хлыстом, вонзая шпоры в бока коня. Мой галоп по безлюдному Остерхольду был похож на безумное бегство от самого себя. Снег летел во все стороны, ветер пронзительно свистел в ушах, но ни бешеная скорость, ни ледяной воздух не могли выжечь ту удушающую, разрывающую сердце боль.

Собственная совесть обернулась острым безжалостным клинком, который ежесекундно вонзался в душу, лишая сна и покоя. И самое страшное... У меня больше не было лица, чтобы явиться в дом семейства Валериусов. Как я мог теперь смотреть в глаза моей чистой, обожаемой Элли, зная, в какую пучину заговоров погружена моя собственная семья? Всё моё существование казалось теперь одинокой, жалкой щепкой, брошенной в бушующее, горькое море, у которой не осталось ни направления, ни надежды когда-либо отыскать верный путь.

* * *

Элара Валериус

Едва тяжёлые дубовые двери захлопнулись, уводя братьев Августов прочь, Каллум тоже жестом приказал своим людям удалиться. Я осталась в резиденции Безумного Регента совершенно одна.

Послушная собственному любопытству, я принялась бесцельно бродить по огромному замку. Должно быть, Каллум отдал своим гвардейцам особые распоряжения на мой счёт: мне дозволялось совершенно свободно перемещаться по коридорам и залам, и лишь у самых главных ворот стражники вежливо, но непреклонно преградили мне путь.

Ориентируясь на смутные воспоминания из моей прошлой жизни, я без труда отыскала дорогу к его личному рабочему кабинету. Полки ломились от старинных фолиантов; я выбрала два свитка посвежее и устроилась в кресле. Время текло незаметно, пока сумерки за окном окончательно не утонули в глухой чёрной ночи. Потерев затёкшую шею, я поднялась и обнаружила, что кто-то из слуг уже бесшумно зажёг изящный светильник под шёлковым абажуром, а на столике рядом исходил паром поднос с горячим ужином.

Местные слуги и горничные, точь-в-точь как в моём прошлом, передвигались по коридорам без единого звука. Они были безмолвны, бледны и покорны, словно бездушные марионетки, чьи нити крепко зажал в своих ладонях жестокий кукловод. Сама атмосфера этого места дышала леденящим контролем Каллума.

Закончив с трапезой, я поддалась внезапному порыву. Подозвав застывшую в коридоре служанку, я велела принести в спальню шёлковую ткань, иголки и разноцветные нити. Устроившись у постели при мерцании множества свечей, заполонивших комнату подобно далёким звёздам, я набросала на ткани контур для ароматного саше.

Я так давно не держала в руках иголку, что пальцы поначалу казались совершенно непослушными. Добрую половину ночи я только и делала, что распарывала кривые стежки и сшивала ткань заново, пока мне наконец не удалось вышить то, что всегда получалось у меня лучше