Салейские хроники - Екатерина Ивановна Гичко Страница 77

— А с памятью что? — требовательно спросил Зразый.

— Так не помнят же излеченные ничего. Нарочно память калечат. Они ж, больные, сразу после излечения глаза открывают и мальчика видят. Типиш ещё печать какую-то придумал. Точнее, не он, а какой-то из сторонников-проходимцев. Я уж не знаю как, не по моему уму дело, но завязывают они образ мальчика на образ кого-то из близких и вычищают полностью из памяти.

— Не понял…

— Да что тут непонятного? Берут отца, в памяти бедолаги делают так, чтобы образы отца и мальчика становились одним целым, и все воспоминания, связанные с папенькой, вычищают. Ведь большой кусок воспоминаний о близком легче отыскать в бездонной памяти, чем один миг встречи с мальчиком. А остальное всё в памяти закрывают. Украсть все воспоминания оказалось не под силу. Ох, папа, я смотрю иногда на них и изнутри разъедаюсь. Они ж порой что-то вспоминают, а просвещённые братья говорят им, что фантазии всё. Папеньку помнишь? Или брата? Мужа? На кого они там образ мальчика навязали. Нет? Значит, не проснулись воспоминания. А как они вспомнят, если об одном-единственном все воспоминания вычищены совсем?

— Как совсем? — Зразый почуял, что пол уходит из-под ног.

— Ну… подчистую.

Боги, господин Винеш будет в ужасе.

— А что за печать?

— Да боги её знают, — в голосе старика появилась вялость. Зелье и сонный порошок опять брали своё. — Я ж совсем не по этому делу. Да ты сам взгляни, она в алтаре хранится. Там… у-у-у-ва-а-а-а… — привратник широко зевнул, — молитву прочти. Или так загляни. Ты ж умер…

Старик всхрапнул, и Зразый погладил его по голове.

— Спи, мой сын. Всё прощаю. Двери дома для тебя всегда открыты, буду ждать.

И, уложив, похрапывающего привратника на скамью, подступил к трибуне. Ничего больше похожего на алтарь рядом не было. Парень внимательно осмотрел резные цветы и заметил в лунном сиянии щербины. Запалив светляк, он различил ползущие по стеблям буквы и задумчиво почесал башку.

— Эй, Темаш, сынок, а какая молитва?

Привратник заворчал, но всё же ответил:

— Наша… но с середины направо, а потом налево… словами…

— Словами?

— Не задницами… — сладко причмокнув, старик повернулся на бок.

— А, — сообразил парень.

По деревянному стеблю вверх поднималась одна строчка из уже известной Зразыю молитвы.

«Подари исцеление нам, не врагам нашим»

— Так, шесть слов, с середины, направо, потом налево, не задницами… — пробормотал парень и, откашлявшись, выразительно продекламировал: — Не врагам нашим, нам исцеление подари.

Ничего не произошло.

Оборотень досадливо зашипел, долбанул трибуну коленом и опустился на корточки. Не, ну дурак! Это ж не слова заклинания. Как тайник откроется, если он прочитает их вслух? Может, их погладить? Нажать? Ногтем по выемкам провести?

Первая же попытка увенчалась успехом. Зразый с усилием надавил на «не», и слово с клавишным щелчком ушло вглубь.

— Так, направо… — облизнув губы, парень провёл пальцем по «врагам» и «нашим», а дальше немного замешкался. — Не задницами… — и провёл по «нам», начиная с самой первой буквы. Слово утонуло в стебле, и оборотень надавил на «исцелением», а потом на «подари».

Боковая крышка отскочила так рьяно, что долбанула Зразыя по лбу.

— Твою…

Приманив светляк, оборотень заглянул внутрь и увидел одну полку, на которой лежал свиток и тонкий кожаный бювар. Осмотревшись и прислушавшись, Зразый торопливо вытащил находку и раскрыл бювар. Торжествующее шипение сорвалось с губ.

Первым порывом было запихнуть свиток и бювар за пазуху. Но Зразый в тот же миг сообразил, что бумаг могут хватиться очень быстро, до того, как он уйдёт. И тогда не миновать обыска. Пусть уж тут лежат. Нужно только переписать их содержимое и запрятать так, чтобы никто не увидел.

Парень хмыкнул и начал торопливо стягивать с себя штаны.

Уже через пару минут, опустившись на колени голой задницей кверху, он торопливо переписывал угольком на портки содержимое бумаг.

Второй раз Зразый спускался в подвал уже не скрытничая. Спокойно отворил дверь и без опаски, только с любопытством, уставился на испуганно вскинувшегося духа.

Тот стоял, и оборотень с неожиданной жалостью отметил, что ростом главная ценность всего ордена была ему по грудь и сложение имела подростковое, почти детское.

— Эй, мелкий, я тут со стариком поболтал. Напудрили они тебе уши.

— Что? — дух непонимающе уставился на него и отшатнулся.

— Наврал тебе Типиш. Не было никакой войны. Просто попал ты в драку, такое и у вас, наверное, случается. А он решил нажиться на твоих способностях и брал огромные деньги за то, что ты лечил.

— Ты кто такой? — Ссеверасс попятился.

— Ты старику Темашу нравишься, если прямо спросишь, думаю, сам расскажет. Врут тебе, нет никакой войны. А раненые… Всякое случается, привозят сюда смертных, которым другие помочь не смогли, платят огромные деньжищи… знаешь, что такое деньги? Ты их лечишь, а им потом память затирают, чтобы они не помнили, кто им на самом деле помог. Та женщина, она тебя уже не помнит.

— Ты не брат… — дух прижался к стене. — Ты… ты… из врагов. Что ты сделал с Темашем? Стой! Не подходи!

Но Зразый, не обращая внимания на крики, спустился вниз и, схватив кувшин, направился к окну.

— Нет, не смей! — дух бросился к нему, распластавшись в воздухе туманом, но парень успел метнуть кувшин.

В стороны полетели осколки, черепки, хлынула вода… А Ссеверасс остановился и оторопело уставился на кирпичную стену в раме ощеренных иглами сколов стекла, в котором продолжала идти битва. Зразый отступил, раздавливая сапогом осколок и плюющихся огнём драконов в нём.

— Я оставлю дверь открытой, — тихо произнёс оборотень.

Уже на лестнице до его слуха донёсся звон разбиваемого стекла.

В голове билась злая мысль, что зря он рассказал всё духу. Вдруг тот скажет обо всём настоятелю, а потом укажет на него… Всё дело пойдёт коту под хвост. Но Зразый представил себе, каково это, когда совсем ребёнок два с половиной века живёт в кошмарном мире, который для него придумали другие, и в нём проснулся стыд за смертных.

До дровяного сарайчика Зразый добирался около получаса. По пути завернул в нужник, сбросил в выгребную яму все оставшиеся амулеты и снадобья и пополз дальше к сараю. Там он закопал глубоко в сугроб белый плащ — дай боги, если по весне найдут — и, осторожно пробравшись внутрь, заменил собой посапывающую обманку.

Эх, успеть бы утром выехать за дровами… Да нет, успеть хотя бы посланника с