Салейские хроники - Екатерина Ивановна Гичко Страница 76

— О, я слышал эту историю, — Зразый попытался показать, что он что-то знает. — Брат Типиш был великим лекарем.

— Типиш не умел лечить, — блеклые голубые глаза уставились на оборотня чуть удивлённо. — Он был воином, очень хорошим воином. Меня выбросило на поле боя, и, испугавшись, я заметался… было так страшно. Я смог выбраться на берег ручья, воды которого были красными от крови. И нашёл там Типиша. Он умирал, а я был так испуган, мне так хотелось узнать, что происходит, что я исцелил его раны. Мой дар, бесполезный в моём мире, пригодился именно здесь, — тонкие губы задрожали. — Типиш сперва отнёсся ко мне очень неприязненно. Но это неудивительно для вашего мира. Здесь сложно понять, кому можно довериться. Но он взял заботу обо мне и нашёл для меня безопасное место. Он сражался, защищая своих братьев и сестёр, а я лечил раны тех, кто не умер на поле боя. Как горько, что брат всё же погиб…

Голова Зразыя вспухла, и он понял, что сдохнет от любопытства, если прямо сейчас не узнает, что здесь происходит.

— Брат Ссеверасс, подожди, я схожу за свежей водой.

Вскочив, парень под грустным взглядом узника вымелся за дверь, запер ту на засов и решительно направился в холл.

Привратник продолжал спать, оглашая своды громогласным храпом.

— Вставай, — Зразый решительно схватил старика за плечи и заставил его сесть.

Глаза тот не открыл, но что-то глухо пророкотал и попытался прижать парня к широкой груди.

— Да вставай ты! — оборотень поднял привратника на ноги и поволок в зал проповедей.

Там он кое-как водрузил старика на скамью и начал усиленно тормошить.

— Ну же, открывай глаза, старый пень! Мне очень нужно с тобой поболтать!

Наконец набрякшие веки приподнялись, и брат Темаш воззрился на него мутным взором, явно не узнавая или даже не видя. Порывшись в многочисленных карманах, Зразый нашёл сплющенный мешочек бодрящего порошка и дунул им в лицо привратника. Тот оглушительно чихнул, потом ещё раз, и в его глазах появилась какая-никакая ясность.

— Ты хто? — глухо вопросил старик.

— Хтонь, — раздражённо отозвался парень. — Живо рассказывай про этого Ссеверасса всё, что знаешь!

Одурманенный зельями и вином привратник продолжал тупо на него смотреть.

— Не положен, — ожидаемо воспротивился он.

— Темаш, сын мой, — разъярённо зашипел Зразый, — прокляну и на том свете в общий дом не пущу! Скитайся неприкаянным, сребролюбец несчастный! Не будет тебе прощения…

— Батюшка! — медведем взревел привратник и, бухнувшись перед парнем на колени, с оглушительными рыданиями уткнулся в его живот. — Прости меня! Во всём покаюсь, всё расскажу, только не отнимай руку свою. Нет у меня больше никого, не к кому мне податься. Смерти как избавления жду, лишь бы с тобой и маменькой свидеться.

— Так говори!

— Тёмными сманился на неправедный путь. Типиш, будь он проклят, заманил, а я, душа гнилая, подался. Случилось это на двести пятьдесят третий год после твоей смерти. У нас с Санѝшей второй внук народился, когда между господами Оршы̀й и Сна̀тый свара случилась. Натравились друг на друга, столько сёл пожгли и наше заодно. Выжил только я да кузнец Ошка. И Саниша, и детки все наши с внуками, даже ваши с мамой деревья[2]… всё сгорело…

Рыдания сменились горьким тихим плачем, таким проникновенным, что Зразый сглотнул и осторожно погладил старика по жёстким кудрям.

— Сердце закаменело, не знал, как жить, для чего… Злоба лютая в душу засела, пожрал бы этих господ, но где они, а где я… Разняли их, кого-то показательно наказали, да и оставили жить. А мне что с того? Кто мне жизнь мою вернёт? Папа, я ведь не хотел быть злодеем, но душа так болела, что хотел сделать больно всем. А тут… Типиш этот. Проходимец!

Старик шумно выдохнул, вроде бы малость придя в себя.

— Я и тогда видел, что проходимец он. А мальчик, — Зразый растерянно моргнул, — верил ему во всём. Он же по меркам духов совсем ребёнок, мира не видел. Пришёл сюда в самый разгар свары между этими трупоедами, — последнее привратник выдохнул с ненавистью. — Перепугался и прилип к Типишу. А тот сразу смекнул, как свою выгоду вытянуть. Задурил мальчишке голову, что, мол, война тут вечная, везде опасно и страшно. А он же мелкий, перепугался вусмерть! И уйти назад не может, не умеет. И позволил себя упечь в этот подвал. А Типиш к нему раненых таскал лечить, говорил, что покалеченные в бою братья. Сам выдавал себя за лекаря и первое время оплату никакую за лечение не брал. Мол, дело моё благородное… Но ему и так в благодарность тащили всё самое ценное. Слава быстро разошлась, узнали о нём все. А потом он меня к себе позвал, за мальчиком смотреть. Наобещал горы денег, столько, что эти Оршые и Снатые мне на один укус будут! Не смог устоять, папенька. Жалким я стал…

— А Типиш кем на самом деле был?

— Да из знатных он, да бедных! Мнишый он. Отец с дедом состояние промотали и пустили его по миру. Когда мальчишка в его лапы попал, сразу поживу почуял.

Про Мнишыев Зразый слышал, но бедными они точно не были. Ну последние двести лет точно…

— Собрал кучку сторонников, таких же жадных до денег, как и я. И объявил о смерти благословенного Типиша, который благородно и бескорыстно лечил всех страждущих. Остался в истории праведником, проходимец! А на самом деле «Типишем» был и остаётся мальчик. Типиш сдох лет сто назад и передал мальчишку «в наследство» потомкам. Тут не мы, папенька, деньги лопатой гребём, хотя заработал я немало, а Мнишые. Доходы со всех земель, что отданы монастырям, идут им и ещё паре-тройке причастных семейств. А здесь, в подвале, живёт источник всех их богатств! Живёт и уже два с половиной века плачет от страха и жалости к нам. Не могу я больше, папа! Думал, сердце совсем камнем стало, ан нет. Живое оно, бьётся и страдает. Не могу я больше смотреть на его слёзы и что делать, не знаю. А он, душа наивная, верит всему, что я говорю. Ещё и окна эти… Поразбивал бы, да что потом делать? Папенька, что делать? Куда он доверчивый такой пойдёт? Его ж обманут и сожрут другие духи. Да и выпущу я его, что будет? Папа, тут же столько людей собралось, и