Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 4 - Валентина Зайцева Страница 66

Неудивительно, что лица моих родителей оставались скованными, а в их движениях сквозила очевидная неестественность. Напряжение в зале можно было резать ножом. Пытаясь разрядить эту удушающую атмосферу, я лично налила родителям свежий чай и мягко улыбнулась: — О, эти нежные креветки в пряном соусе... Мне достаточно одного взгляда, чтобы понять: их приготовили заботливые руки матушки.

Стоило мне заговорить, как ледяная тишина за столом немного отступила, и атмосфера банкета стала живее.

Мама тепло посмотрела на меня, и в её глазах на миг промелькнула прежняя нежность: — Зная, что моя Элли сегодня вернётся, я приготовила их специально для тебя.

С этими словами она принялась бережно очищать сочные кусочки, собираясь передать тарелку через слугу, чтобы я могла их попробовать. Но не успела фарфоровая посуда двинуться с места, как Каллум совершенно буднично, точным и ленивым жестом сам очистил крупную креветку и опустил её прямо в мою тарелку.

Он сделал это настолько естественно, словно мы на мгновение вернулись в те далёкие времена, когда он был лишь моим верным слугой. Я слишком хорошо помнила его странные повадки: вопреки тому, что вид свежей крови всегда приводил этого безумца в неописуемый восторг, сам он практически не притрагивался к мясу. Заметив его пустой взгляд, я инстинктивно пододвинула к нему свою порцию наваристого мясного бульона.

Матушка обменялась быстрым, многозначительным взглядом с отцом, и молча забрала тарелку обратно.

Когда с ужином было покончено, наступило время традиций: в первую ночь после возвращения молодые должны были остаться в родительском доме. Мужчинам надлежало вести светские беседы, а нам с матушкой — уединиться для личного разговора.

Я последовала за мамой в малую гостиную, но стоило мне спустя время вернуться в главный зал, как я застала тяжёлую картину: Каллум и мой отец сидели друг напротив друга в абсолютном, зловещем молчании.

— Закончили разговор? — с лёгкой улыбкой спросила я, переступая порог и изящно приподнимая полы платья. Мой взгляд взволнованно метался между суровым, потемневшим лицом отца и абсолютно безразличным, холодным обликом Каллума.

Каллум лениво прокрутил в пальцах фарфоровую чашку, а затем с тихим стуком опустил её на стол: — Поскольку у Генерала и его зятя не нашлось общих тем для обсуждения, не вижу смысла принуждать себя к пустой беседе.

С этими словами Каллум поднялся с места и, словно в комнате больше не было ни души, властно перехватил мои пальцы, сжимая их в своей ладони. Я незаметно ответила на его рукопожатие, призывая к капле терпения, после чего повернулась к отцу и почтительно поклонилась: — Ты измотан этим безумным днём, отец. Отдыхай.

Отец лишь тяжело вздохнул и устало махнул рукой, отпуская нас. Я кивнула и послушно пошла вслед за Каллумом.

— О чём отец говорил с тобой? — тихо спросила я, когда мы бок о бок пошли по длинному, ярко освещённому коридору резиденции. Я заглянула в его безупречное лицо, на котором сейчас не отражалось ни гнева, ни радости.

Каллум медленно повернул голову ко мне, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, хищной усмешке: — Твой отец интересовался моими дальнейшими планами на Империю. Мой ответ... скажем так, пришёлся ему не совсем по вкусу.

Планы... Неужели это связано с кровавой борьбой за престол и окончательным захватом власти в Остерии?

Я едва приоткрыла губы, собираясь расспросить его подробнее, как вдруг до нас донеслись торопливые, тяжёлые шаги. Из темноты сада стремительно соткался силуэт личного гвардейца Принца-регента.

— Ваше Высочество, — выдохнул он, низко склоняясь.

Каллум никогда не делал из своих государственных дел секрета от меня, поэтому гвардеец не стал таиться и приглушённым, тревожным шёпотом доложил: — Во дворце чрезвычайное происшествие.

Лицо Каллума не изменилось ни на йоту. Опасные вести не могли всколыхнуть этот ледяной омут. Он лишь обернулся ко мне, мягко улыбаясь, и нежно погладил мой мизинец своими тёплыми пальцами: — Иди спать, Элли. Будь умницей.

Я прекрасно понимала: если бы дело не требовало немедленного вмешательства Каллума, гвардия не посмела бы потревожить его в эту ночь.

— Хорошо, — кивнула я, заставляя себя улыбнуться в ответ.

Я медленно выпустила его ладонь и сделала пару шагов по направлению к нашим покоям, но внезапно остановилась. Прежде чем Каллум успел что-то сказать, я резко развернулась и решительно, всем телом прижалась к нему, утыкаясь носом в его плечо.

— Будь осторожен в ночной дороге, — прошептала я, мягко обнимая его и слегка похлопывая по широкой спине.

* * *

Каллум Рейн

Уголки моих губ дрогнули, невольно приподнимаясь вверх. Одно её присутствие смывало с моей души вековой холод. Моя рука, до этого безвольно висевшая вдоль тела — рука, привыкшая душить и карать, — сейчас порывисто и бережно прижала мою Элли к себе за талию. Я сжал её так крепко, словно пытался запечатать это объятие, навечно впитать её тепло под свою кожу. Элара была моим единственным чистым воспоминанием, моим единственным божеством в этом прогнившем мире, и её забота вызывала во мне благовейный трепет, смешанный с болезненным восторгом.

Но стоило ей отстраниться и скрыться за тяжёлыми дверьми, как мир вокруг меня мгновенно потерял свои краски. Слабая, тёплая улыбка на моих губах погасла, не оставив и следа. На её место вернулась привычная, беспросветная отстранённость, леденящая саму душу. Ласковый муж остался там, за дверью. Вектор моего внимания переключился, и наружу выползло то чудовище, которое так хорошо знал весь Остерхольд.

Моя карета мчалась сквозь грозовую тьму прямиком к дворцовым воротам. Жалкие людишки... Ни одна живая душа в столице не смела преградить мне путь, зная, что я не задумываясь растопчу любого.

В Элизийском дворце царил зловещий полумрак. Огромная, пугающе чуждая этим стенам статуя Богини Милосердия — Эларии возвышалась посреди тронного зала. Её каменный лик источал жуткое, безмолвное сострадание, с которым она взирала сверху вниз на подыхающего, хрипящего старика на огромном ложе. Какая ирония. Богиня носит то же имя, что и моя жена, но в отличие от этой мёртвой глыбы, моя Элара — единственная, кто проявил ко мне истинное милосердие.

Я медленно подошёл к постели. Император Октавиан Рейн... Человек, который некогда одним лишь словом поднимал бури и повелевал легионами Остерии, теперь походил на забитого, старого пса с перебитым хребтом. Он захлёбывался собственной слюной, жалко и судорожно цепляясь за последние ускользающие мгновения своей никчёмной жизни. Его лицо приобрело отвратительный землисто-синий оттенок, иссохшие, скрюченные пальцы конвульсивно подёргивались. В этом дряхлом теле едва теплилась искра бытия,