Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях Страница 65

дворянства, где актёрами были его крепостные крестьяне. По слухам, в том театре царили весьма вольные нравы, которые поощрял сам его хозяин. В общем, жизнь в Шклове била ключом, и горожане отмечали, что постоянные балы и множество гостей создавали ощущение непрерывного праздника, и под крылом «опального» генерала лишь радовались своей удаче.

Заселившись в лучшую гостиницу при ратуше, Арсеньев распорядился подать в номер чай и лёгкий ужин.

— Отдыхай, Даша. Тебе надобно сил набраться, — проговорил он, накидывая шинель. — Я же отправлюсь к градоначальнику, разведаю обстановку. А ты пока побудь «мигреневой вдовой».

Оставив спутницу в гостинице, Егор Захарович вышел на улицу, ведущую к замку, гордо возвышающемуся над городом. У ворот его встретили кадеты в безупречной форме, а в самом вестибюле — лакеи в напудренных париках. Арсеньев не стал чиниться, а попросил дозволения доложить о себе генералу лично, представившись Егором Захаровичем Арбашевым, не желая раньше времени спугнуть фальшивомонетчиков именем московского полицмейстера. Его чин статского советника и уверенный тон открыли двери быстрее любых ключей, и спустя несколько минут его уже вели по анфиладе, где со стен на гостя глядели парадные портреты, а из-за закрытых дверей доносились звуки настраиваемых скрипок.

Перешагнув порог гостиной, Арсеньев при виде высокого статного гусара чуть больше сорока лет, мысленно крякнул. «Н-да. Хорош… Красавец. Удалец. И говорят, весельчак. Ничего удивительного, что такой бравый гусар и георгиевский кавалер легко добился успеха у императрицы».

Хозяин замка, Семён Гаврилович, произошёл из небогатой сербской шляхты рода Наранджичей и был привезён в Россию усыновившим его, за гибелью родного отца, дядей, офицером Максимом Зоричем. Поскольку своих детей у него не было, дядя сделал Семёна наследником, дал ему свою фамилию и определил в Санкт-Петербургский кадетский корпус. Уже в девять лет Семёна зачислили в гусарский полк, а в пятнадцать он получил чин вахмистра.

Большим умом юный Зорич не отличался, никаких склонностей к наукам не проявлял, зато он был силён, красив и храбро сражался за Российскую империю. Во время рукопашных схваток Семён несколько раз получал ранения, и за свою удивительную доблесть был отмечен наградами.

Позже его бесшабашная храбрость и удачливость произвели впечатление на светлейшего князя Потёмкина, который решил взять его в свои адъютанты и представить императрице. Рядом с любвеобильной государыней князь желал видеть преданных ему людей.

— Хорош! Писаный красавец, — так же, как и сейчас Арсеньев, подумала императрица, взглянув на адъютанта Потёмкина. Поддавшись его мужскому обаянию, Екатерина сразу оценила статного гусара с репутацией героя… и не только на поле боя.

Хитроумный Потёмкин всё рассчитал верно, и красавец Зорич стал седьмым по счёту фаворитом сластолюбивой правительницы, которой к тому времени исполнилось сорок восемь лет. Несмотря на разницу в возрасте аж в шестнадцать лет, между гусаром и императрицей начался бурный роман, давший храброму сербу умопомрачительный взлёт.

Государыня осыпала аманта неслыханными почестями. Поговаривали, что за время своего фавора, кроме чистых денежных сумм в полмиллиона рублей, он получил монарших подарков стоимостью около двух миллионов и одних бриллиантов более чем на двести тысяч!

Вот только фавор красавца продлился недолго… Легкомысленный. Невоздержанный к вину. К тому же мот. Екатерина была крайне недовольна его взбалмошностью и разгульными шалостями. Как ни надеялась императрица обуздать дикого красавца, ей это так и не удалось, и через год головокружительного успеха Зорич попал в царскую немилость.

Пока Арсеньев размышлял над внешностью и судьбой опального генерала, тот, разглядывая прилично одетого визитёра, спросил:

— Чем обязан?

Поклонившись и представившись, Егор Захарович заговорил. По легенде у него по дороге в Москву под Шкловом сломалась карета, а поэтому ему со спутницей пришлось задержаться в городке.

— Я премного был о вас наслышан, а потому не мог не зайти и не выразить вам своё почтение, раз уж случилась такая оказия, — проговорил Арсеньев и сокрушённо вздохнул. — И, кроме того, хотел попросить вас о содействии. Со мной дама… Сами понимаете, существо хрупкое и изнеженное, а тут такая неприятность. Мастер, которого нам посоветовал хозяин придорожной станции, запил, шельмец, и как быть дальше не знаю. — Он с надеждой взглянул на хозяина Шклова. — Может, посоветуете кого порукастей?

— Как же, как же! С этим подсоблю, — охотно откликнулся Зорич. — Отправлю к вам своего немца-каретника, у него руки золотые. — Далее из вежливости он расспросил о дороге, но стоило гостю упомянуть имя спутницы, как генерал встрепенулся. — Постойте, постойте! Граф Лещинский? Ну как же, помню! Я ещё совсем зелёным корнетом был, а он уже бравым гусаром слыл! Так, говорите, преставился Станислав Адамович?

— Год уж минул, — со вздохом ответил Арсеньев.

— Ах, какая досада... — Зорич сокрушённо покачал головой. — Ну что ж, все там будем. И что же его вдова? Когда я его знавал, он всё бобылём оставался, хоть ему тогда уже за тридцать перевалило.

— Да, Станислав поздно остепенился. Счастье своё нашёл незадолго до кончины. Взял в жёны девицу семнадцати лет, сироту из хорошего рода, — пояснил Егор Захарович.

— О как! Ай да Лещинский, ай да хват! Сразу видно — гусарская кровь! — воскликнул Зорич и вдруг лукаво подмигнул. — Уж не молодая ли жёнушка его в могилу-то свела?

— Что вы, Семён Гаврилович, помилуйте! Дарья Михайловна так убивалась, что мы за её рассудок опасались, — Арсеньев принял скорбный вид. — На охоте беда стряслась с графом, — он приложил платок к глазам. — Вепрь-секач из крепи вымахнул... Станислав зверя уложил, но и сам получил раны страшные. От них и скончался. Эх, говорил я ему: «Не в тех ты летах, Стаська, чтобы по лесам за кабанами скакать», а он и слушать не желал — всё молодился...

«Н-да, общение с нашей воровской графиней даром не прошло — так складно вру, что сам почти верю», — мысленно хмыкнул Арсеньев.

— Ох, и лихо! — выдохнул Зорич.

— Привезли его в имение уже в беспамятстве. Дарья Михайловна от него не отходила, всё молилась... А как пришёл граф в себя в последний раз, понял, что костлявая за плечом стоит, так и сказал: «Негоже, Даша, мне всухую с жизнью прощаться. Подай-ка мне, душа моя, бокал старой венгерщины».

Зорич даже крякнул от восторга, и глаза его заблестели.

— И что же? Подала?

— Подала, — кивнул Арсеньев. — Так и отошёл: с бокалом в одной руке и с её ладонью в другой. Истинно гусарская кончина, Семён Гаврилович.

—