Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях Страница 35

Дарёна замерла в шаге от купчихи, цепко наблюдая за обоими. Она видела, как длинные ловкие пальцы Цыгана, словно паучьи лапки, заскользили к её пышному боку, где под складками одежды висел тяжелый кошелек-лакомка. Пальцы Матвея уже коснулись тесьмы. Один рывок — и дело сделано.

«Не могу», — пронеслось в голове. Девочка попятилась, но неожиданно купчиха начала оборачиваться.

— Ой, барынька, милая! — вдруг пискнула Дарёна, наступая женщине на край подола и преграждая ей обзор. — Подайте сиротке на пропитание, Христа ради!

Матвей успел. Кошелёк исчез в его рукаве мгновенно, как испарился, а купчиха, брезгливо отпихнув попрошайку, фыркнула: «Пошла вон, сопливая!» — воскликнула она и пошагала прочь, не заметив пропажи.

Когда они отошли в переулок, Цыган прижал Дарёну к стене. — Ты чего задрожала, дура? — его глаза недобро сверкнули. — Чуть дело не сорвала! Если бы она дёрнулась — нас обоих в кандалы.

— Я... я не могу так, Матвей, — прошептала она, вытирая вспотевшие ладони о подол. — Она же добрая… Наверное...

— Добрая? Наверное, — Цыган злобно усмехнулся. — Она тебя сопливой обозвала, даже не взглянув, и ты думаешь, она добрая? Сегодня ты её пожалела, а завтра она мимо твоего трупа проедет и платочком нос прикроет, чтоб не воняло. Запомни, Дарёнка! В Волчьей долине добрых нет, там только сытые или голодные. Так что выбирай. Или берись за дело, или иди назад к Ивашке — навоз лизать.

— Я постараюсь, — прошептала девчонка, и Матвей вздохнул.

— Эх, малая... Руки у тебя золотые, да душа бумажная. Чёрт с тобой. Хотя первый блин получился комом, пойдём всё же отметим первую вылазку.

Они, не торопясь, шагали по Кузнецкому, как мимо них пронеслась карета и, остановившись у сверкающей витринами ресторации, перегородила весь тротуар. В этот момент из дверей ресторации вышел лакей, вынося на подносе остатки пиршества — кости и залитые соусом куски дорогого белого хлеба. К человеку с объедками тут же бросился старик:

— Куда ж ты такую сыть несёшь, сердешный?! Одели милостью убогого, не дай с голоду помереть. Благодетель, хоть корочку, хоть косточку, обглоданную... Бог тебе за доброту воздаст!

— Пошёл вон, шелудивый! — лакей брезгливо пнул попрошайку сапогом. — Не порти вид господам! — он поспешно увернулся от старика и пошагал к загону во дворе, откуда слышался собачий лай.

Проводив его голодным взглядом, нищий снова протянул руку к вышедшему из кареты нарядному господину в напудренном парике.

— Христа ради, барин, хоть копеечку...

Господин достал надушенный платок и, прижав его к носу, бросил через плечо:

— Уберите это чучело, от него воняет!

— Смотри, Графиня, — шепнул Цыган. — Этот барин сейчас за один вечер здесь спустит столько, сколько вся Волчья долина за год не проест. А старику копейку пожалел.

У Дарёны внутри что-то оборвалось. «Для них я — такая же грязь на булыжной мостовой, как этот старик», — подумала она, и пальцы её сами собой сжались в кулаки. Она вспомнила отца — как тот до поздней ночи трудился над тончайшей филигранью, чтобы выплатить налоги таким вот господам. Помнила, как Пушнов, не моргнув глазом, будто кучу мусора сжёг её дом. «Все эти люди вовсе не добрые, — неожиданно поняла девочка, глядя на прогуливающихся по улице разодетых господ. — Они… Они жадные! А их милостыня у церкви — это всего лишь мзда[4]*, чтобы Господь не мешал им грешить дальше…» Словно, услышав её мысли, Цыган проговорил:

— Им нас не жалко. Почему же мы должны их жалеть? – вздохнув, он вытащил пятак и бросил его нищему. – Держи. И помолись за меня…

Дарёна подняла на наставника печальные глаза.

— Матвей, — негромко позвала она.

— Чего тебе, Графиня?

— Пойдём отсюда, Матвей… Здесь воняет богатеями.

Через пару кварталов они зашли в трактир, где Цыган заказал себе рюмочку беленькой и закуску, а для Дарёны чаю и пироги.

Пироги здесь оказались исключительно вкусными, и, осторожно прихлебывая жирный сок из надкушенного расстегая, девочка с интересом слушала разглагольствования разомлевшего от выпитого воровского мастера.

— Эх, тетёха! Настоящий мошенник должен быть артистом! — говорил он, вальяжно развалившись на стуле. — Вот слушай. Как-то я подметил купчишку, который на ярмарке за представлением наблюдал. Остановился я рядом, а он возьми и заговори со мной. Чуешь, какой коленкор? Моя рука у него в «закромах», а я, чисто ангел, беседу соловьём заливаю. Вот где воля, Дарёнка! Вот где мастерство! А ты… сопли распускать…— Цыган осуждающе махнул рукой, и Дарёна в ответ лишь виновато вздохнула. — Ладно, пока не заматереешь, будешь на подхвате. Но смотри, не подведи, — он пригрозил ученице пальцем.

На том и сошлись.

Выходя на дело, Дарёна «в пекло» не лезла. Её задачей было вовремя оказаться рядом, принять добычу и раствориться в московской толпе прежде, чем жертва почувствует холодок в пустом кармане. Они работали без слов: Матвею достаточно было едва заметно повести бровью или поправить сбившийся кушак, чтобы девочка поняла — пора «снимать урожай». Из них вышел на редкость ладный тандем. Пока девчонка, зажав кошелёк под шалью, юркой тенью ныряла в переулок, Цыган оставался на месте. С самым сокрушённым видом он первым бросался на помощь обворованному господину, громче всех причитая о «нынешних лихих людях» и даже тыча пальцем в сторону какого-нибудь случайного прохожего или усердно заглядывая под колёса карет в поисках «пропажи».

Чуть позже, они встречались на задворках Волчьей долины и там, вдали от чужих глаз, строго делили «улов»: весомая часть неизменно уходила в котёл — на общак Рыжему, чтобы никто не смел попрекнуть их куском хлеба или защитой. Остальное Матвей щедро делил «по совести».

— Видишь, графиня, — приговаривал он, пряча свою долю в потайной шов кафтана, — ремесло наше честное: кто смел, тот и съел. А главное — работа чистая: ни крови, ни крика.

Пересчитывая медные и серебряные гроши, девочка чувствовала странную гордость. В эти минуты ей казалось, что она медленно, по монетке, выкупает у судьбы свою новую жизнь.

После очередной успешной вылазки, Дарёна, оставив Цыгана отмечать в трактире удачу, решила в одиночку прогуляться по Кузнецкому мосту. Ноги сами принесли к её сгоревшему отчему дому. Заметив, как люди, проходя мимо пожарища, украдкой крестятся, она усмехнулась, а глядя на чёрные головёшки, тяжело вздохнула. Никто не думал расчищать завалы, и пепелище вовсю зарастало