Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро Страница 3

— Ты думаешь, я убила мальчика? — спросила я.

Меру сжала чашу так крепко, что вода дрогнула.

— Я не думаю, госпожа.

— Думаешь.

Она молчала.

— Как его звали?

— Наследника?

— Да.

— Иари, госпожа.

Имя прозвучало мягко. Детское. Совсем не похожее на грозные титулы, которыми меня давили в зале.

Иари.

Мёртвый ребёнок.

Я сглотнула.

— Сколько ему было?

Меру отвела взгляд.

— Восемь разливов.

Восемь лет.

Я закрыла глаза.

Восемь.

Передо мной на миг всплыло другое лицо. Бледное, измученное, с прозрачными веками. Мальчик из моей последней смены. Я давила ладонями на его грудную клетку, считала вслух, слышала собственный голос как чужой. Раз. Два. Три. Ещё. Ещё.

Потом монитор запищал ровной линией.

Я открыла глаза.

— А младший? Тот, кто кричал?

— Царевич Сену.

— Что с ним?

Меру испуганно оглянулась на дверь.

— Я не знаю.

— Знаешь.

— Госпожа, мне нельзя говорить.

Я усмехнулась. Коротко, зло, почти беззвучно.

— Меня утром утопят. Думаешь, мне теперь есть дело до того, что кому можно?

Девушка побледнела ещё сильнее.

Я сама услышала, как это прозвучало. Утопят. Как будто речь не обо мне.

Меру поставила чашу на низкий столик и сделала шаг назад.

— Царевич болеет после смерти брата. Иногда ему трудно дышать. Иногда он кричит во сне. Храмовые врачи говорят, что это тень горя.

— Тень горя не душит ребёнка, — вырвалось у меня.

Меру смотрела непонимающе.

Я подошла к чаше, но связанные руки мешали. Пришлось наклониться и пить почти как животное. Вода была тёплая, с привкусом меди и речной тины. Я всё равно пила жадно. Горло горело.

Потом подняла голову и увидела окно.

Узкое, высокое, но от ложа до него можно было дотянуться, если встать на каменную скамью.

— Помоги мне.

— Что?

— Подставь скамью.

— Госпожа…

— Я не собираюсь прыгать. Просто хочу посмотреть.

Меру колебалась. Потом всё-таки подвинула скамью. Я забралась на неё, едва не упала из-за связанных рук, упёрлась плечом в стену и выглянула наружу.

Сначала я увидела двор.

Белый камень. Длинные тени колонн. Несколько пальм. Людей, которые двигались слишком быстро для места, где все, казалось, привыкли к медленным ритуалам.

А дальше — вода.

Большой прямоугольный водоём, гладкий, тёмный, неподвижный. По краям уже ставили чаши с маслом. Белые фигуры жриц раскладывали льняные полотна. Один слуга нёс глиняную табличку на подносе.

Я знала, что это для меня.

На рассвете меня поведут туда.

Свяжут. Назовут чужим именем. Скажут красивые слова о равновесии, правде, богине. Потом опустят под воду.

Я отпрянула от окна так резко, что чуть не упала. Меру успела схватить меня за локоть — и тут же испуганно отпустила, будто прикоснулась к огню.

— Простите, госпожа.

Я села на скамью.

В груди было тесно.

Я не была смелой. Не сейчас. В больнице я могла действовать, потому что там было понятно: вот ребёнок, вот алгоритм, вот время, вот шанс. А здесь у меня не было ничего. Ни имени. Ни друзей. Ни доказательств. Ни даже собственного лица.

— Меру, — сказала я тихо. — Какая она была?

Девушка застыла.

— Кто?

— Неферет-Айя.

Она молчала слишком долго.

— Красивая, — наконец сказала Меру.

— Это я уже поняла.

Меру опустила глаза.

— Гордая. Не прощала обид. Слуги боялись её. Женщины Дома Лотоса… ненавидели. Она редко кричала. Но если улыбалась, кому-то потом становилось плохо.

Я потрогала пальцами край льняной верёвки.

— А дети?

Меру не ответила.

— Она обижала детей?

— Я не знаю, госпожа.

— Меру.

Девушка подняла на меня глаза. В них блеснули слёзы.

— Я видела, как царевич Иари однажды вышел из её покоев. Он не плакал. Но потом старшая служанка сказала, что я ничего не видела. И я ничего не видела.

Она произнесла это так, будто повторяла чужие слова.

У меня внутри что-то шевельнулось.

— Когда это было?

— До его болезни.

За дверью послышались шаги. Меру тут же отступила к стене, опустив голову.

Засов отодвинули.

Вошёл Кахем.

Вблизи он казался ещё крупнее. Лицо каменное, шрам тянулся от брови к виску. Он посмотрел сначала на Меру, потом на меня, потом на скамью у окна.

— Любовалась водой?

— Проверяла, далеко ли идти.

Он никак не отреагировал.

— На рассвете недалеко.

Меру втянула воздух, но промолчала.

Я поднялась.

— Что с мальчиком?

— Не твоё дело.

— Если он задыхается, это моё дело.

Кахем сделал шаг ближе.

— Ты убила его брата.

— Я никого не убивала.

— Это скажешь воде.

Я подошла к нему настолько близко, насколько позволяла гордость этого чужого тела и страх моего собственного.

— Послушай меня. Я врач. Лекарь. Называй как хочешь. Я слышала его кашель. Это не просто испуг. Не тень, не горе, не проклятие. Если у него приступ повторится, он может умереть.

Кахем смотрел на меня без всякого выражения.

— Всем умирающим ты так говоришь?

Удар попал точно.

Я замолчала.

Потому что да. Почти всем. Всем, кого не успела спасти. Всем детям, чьим родителям говорила: «Мы боремся».

Где-то в глубине дворца снова раздался шум.

Сначала — быстрые шаги.

Потом — женский вскрик.

Потом детский кашель.

Не крик. Именно кашель. Рваный, сухой, с захлёбом. Такой бывает, когда воздух не проходит нормально, когда грудная клетка работает из последних сил.

Я резко повернулась к двери.

Кахем тоже услышал.

По коридору кто-то бежал.

— Позовите Хепу-Сехмета! — кричала женщина. — Быстрее! Царевич синеет!

Я не помню, как оказалась у двери.

— Кахем.

Он молчал.

— Кахем! — Я почти ударила связанными руками по его груди. — Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Утром утопишь, если захочешь. Но сейчас ребёнок умирает.

Он сжал челюсть.

За дверью снова крикнули. Теперь я услышала имя фараона.

Кахем выругался сквозь зубы на незнакомом языке, схватил меня за локоть и рывком вывел в коридор.

— Если это игра, — сказал он, почти волоча меня за собой, — я сам брошу тебя в озеро до рассвета.

— Если это игра, — выдохнула я, стараясь не упасть, — значит, я сошла с ума окончательно.

Мы почти бежали.

Коридоры мелькали один за другим. Белые стены, золотые узоры, чаши с дымом, испуганные служанки. Где-то на полу рассыпались лепестки лотоса. Кто-то отпрянул от меня с