Изгнанная для князя Вьюги - Женя Громова Страница 27

— Мой брат хочет тебя убить, — сказал он после долгой паузы. — Принести в жертву алтарному камню. Он верит, что это снимет проклятье с Вьюги.

Моё сердце сжалось. Его слова звучали как приговор, который невозможно обжаловать.

— Он хочет нарушить договор с Лесарией? — шёпотом спросила я.

Рейнар усмехнулся, и в его усмешке было больше горечи, чем радости.

— Война с Лесарией ему только на руку. Драконы бунтуют, им не нравится его правление. Хельвин думает, что если покажет силу, если даст Вьюге то, чего людям не хватает, он сможет заставить всех замолчать.

— Значит, это всё ради власти? — Я почувствовала, как ненависть накрывает меня с головой. — Всё ради трона?

— Не только, — ответил Рейнар. Его взгляд был устремлён в окно, словно он видел что-то за пределами этих стен. — Ещё ради гордости. И ради мести.

Я сделала шаг вперёд, чтобы посмотреть ему в лицо.

— И ты готов мне помочь? Чего ты добиваешься?

Рейнар встретил мой взгляд. В его глазах не было веселья, только что-то тёмное и устрашающее.

— Чтобы ты осталась жива, — тихо ответил он. — Иногда просто жизнь — это единственное, что имеет значение.

Глава 35. Рейнар

Илария… Упрямая девчонка.

Стояла передо мной — тонкая, хрупкая, но с выпрямленной спиной, сжатыми кулаками и глазами, горящими вызовом.

Она не понимала, с кем спорила. Не понимала, что я уже выбрал её. Других вариантов теперь не существовало. Выбрал ещё когда мы были в лесу, ещё до деревни.

Теперь же я смотрел на неё, изучал каждую деталь её лица, запоминал, смаковал. Слишком нежные черты, слишком мягкие, словно сама природа пыталась сделать её слабой, но прогадала. В этих тонких запястьях скрывалась сила, в лёгком изгибе губ — дерзость, в глазах — упрямство.

Но я знал, как она будет выглядеть, когда поддастся.

Когда перестанет бороться с тем, что неизбежно.

Когда наконец расслабится, потянется ко мне сама, больше не скрывая своего желания.

Дракон во мне просыпался.

Я чувствовал, как он дышал глубоко внутри, раскатывая свой жар по телу обжигающей волной.

Он долго спал. Годы, десятилетия, целую вечность.

Но сейчас, рядом с ней, он начал шевелиться, потягиваться, расправлять крылья.

Я ощущал этот глухой рык внутри себя. Ещё не громкий, ещё далекий, но уже живой.

И я понимал, что это значило.

Она.

Она заставила его проснуться.

А это могло означать только одно.

Она — моя истинная.

— Я не могу уехать! — её голос прозвенел, как отпущенная тетива хорошего лука. — Там моя мама!

Я видел, как её губы дрогнули, но не от страха, а от упрямства. Готова биться до конца за то, что ей дорого. И она уверена, что сможет меня переубедить.

Я всегда слышал её сердце, и сейчас оно билось неровно.

Бешеный ритм. Я знал этот ритм.

Я чувствовал её.

Запах — тёплый, живой, чистый, а под ним нечто другое, ещё более интересное — её жар, её жизненная сила, её суть.

Я чувствовал её дыхание.

Как оно сбивалось, как она пыталась выровнять его, не выдать себя.

Она думала, что я не замечу.

— Убьют, — мой голос стал ниже, тише, почти рыком.

Я видел, как её пальцы сжались.

— Это мой выбор.

Моё лицо исказила усмешка.

Думает, что у неё есть выбор. Наивная принцесса. Моя. Моя принцесса.

— Ты слишком важна, — сказал я глухо, стараясь отделять мысли просыпающегося дракона от своих.

— Для кого? — спросила моя Илария, и её серебряные глаза вспыхнули гневом.

Она требовала ответов.

Но я не из тех, кто что-либо объясняет. Я из тех, кто действует.

Я сделал шаг вперёд. Она отступила.

Ещё шаг.

Её спина упёрлась в столешницу. Так даже лучше.

Запах её кожи пропитал воздух между нами. Я вдохнул глубже.

Этот аромат. Он казался мне знакомым, но в то же время новым, неизведанным. И я хотел узнать его полностью.

— Ты не понимаешь, — я говорил хрипло, чувствуя, как Дракон внутри меня приоткрывает глаза.

— Не понимаю чего?

— Что ты моя.

Она широко распахнула глаза, но я уже потянулся к ней, обхватывая её подбородок пальцами.

Её кожа была горячей, мягкой, живой.

Я чувствовал, как подушечки моих пальцев замирают на её щеке, ловя её тепло.

Я слышал, как она задержала дыхание, пытаясь сопротивляться чувству, которое захлёстывало нас обоих.

Я провёл кончиками пальцев по её ключицам.

Илария могла протестовать сколько угодно, но тело её предавало. Я слышал, как изменился ритм её сердца. Я чувствовал, как напряжение в ней сменялось чем-то другим. Более вкусным и чувственным. Чем-то, о чём моя принцесса даже думать боялась.

— Пусти, — её голос был слабым, едва слышным.

Я наклонился ближе, позволяя своему дыханию коснуться её губ.

Я знал, что это сводило её с ума. На то и был рассчёт.

— Ты не хочешь, чтобы я тебя отпускал.

Она снова задержала дыхание.

Воздух между нами стал густым, вязким, словно наполненным первобытной энергией. Как будто мир застыл, ожидая, что произойдёт дальше.

А дальше я коснулся её губ.

Сначала едва.

Лёгкое прикосновение. Еле заметное и оттого столь ценное.

Но этого хватило.

Я почувствовал её всю. Как дрогнули её ресницы. Как она судорожно вдохнула. Как всё её тело напряглось, готовое либо убежать, либо уже окончательно поддаться мне.

Дракон внутри меня довольно зарычал.

Я больше не мог ждать.

Мгновение.

Я накрыл её губы своими.

Жадно.

Глубоко.

Без права на отступление.

Она ахнула, но не оттолкнула меня.

Её тело напряглось, но уже не от страха и неуверенности. Я чувствовал, как она поддаётся, как её пальцы цепляются за мои плечи, как сердце пропускает удары.

Я разорвал поцелуй, но не отстранился.

Позволил губам скользнуть ниже, по её щеке, к шее.

Её дыхание стало совсем рваным.

Я слышал, как сорвался с её губ тихий стон. Песня для моего сердца. Мне хотелось сорвать ещё тысячу таких стонов, миллион. И пусть все они принадлежат мне. Нам с Зайгартом.

Я знал, что она сдаётся. Что больше не сможет меня отвергать.

Но я всё равно ждал. Ждал, когда она сама потянется ко мне.

Но моя принцесса удивила:

— Ты не подходишь мне, — прошептала она, хоть слова её и прозвучали слабо.

Я усмехнулся, прижимая губы к её коже за ухом.

— Лжёшь.

Она судорожно выдохнула.

— Мне нужен князь.

Я застыл. Князь?

Столько лет я сторонился этой идеи. Столько лет глушил горе одиночеством.

И тут одно её слово, а я